Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Графиня Корделия замечает, что ее муж и его секретарь неравнодушны друг к другу, но и у секретаря есть своя тайна, которую он поклялся скрывать… Однако она — бетанка, и ее отношение к обязательной моногамности брака далеко от традиционного, поэтому она пытается взять ситуацию в свои руки.
135 мин, 2 сек 1254
Графиня молчала так долго, что Аркадий наконец осмелился посмотреть на нее, обеспокоенный, что был неверно понят. На ее лице оказалось странно нежное выражение.
— Барраярцы, — посетовала она, чуть качнув головой. — Никогда вы не выражаете свои эмоции так открыто, как словами, описывающими смертельную жестокость.
Аркадий осторожно улыбнулся, и графиня тоже ответила ему усталой улыбкой.
— Если я правильно тебя поняла, Аркадий, ты сейчас сказал, что твои чувства к Эйрелу очень сильны и что ты не ничего не имеешь против возможности долговременных отношений? Естественно, вы можете друг другу просто не подойти и тогда решите разойтись, но если все пойдет хорошо…
Аркадий вообразил себе это самое «все хорошо», и его физиономия вспыхнула. Прежде схема была простой: доставить мужчине удовольствие в постели и получить собственное, а затем сообщить Дядюшке, что хочешь встретиться с этим человеком еще раз, если тот не против. Но графиня говорила о стандартах выше и сложней, и Аркадий не представлял, что они могут означать.
— Не знаю, мэм, — ответил он, и неуверенность стерла румянец с его щек. — Я прежде никогда… никогда не выбирал мужчину сам. Мы с ними не разговаривали. Не старались узнать друг друга. Я никогда не думал, что могу влюбиться в кого-то просто за его взгляд, за то, как он ко мне прикасается, как окликает меня по имени — просто потому, что не знает, что еще мне сказать…
Графиня пристально его разглядывала.
— Ты говорил, что на корабле бывает по-другому. Ты ведь служил на корабле, Аркадий, я знаю.
Аркадий снова опустил глаза. Он ощутил, как его наполняет напряжение, как разворачиваются в уставной стойке плечи. Да, он служил на корабле. Любой, кто знал про него хоть что-то, знал и это.
Теперь, когда он лишился их обоих, он старался о них не думать. Калласа больше нет, и Ленгтон тоже потерян для него, и не было никого, с кем бы он мог о них поговорить. Но он получил разрешение на разговор с графиней. Она не злоупотребит его доверием. А если он сумеет ее убедить, что со своими сослуживцами по кораблю он вел себя достойно, она положительно отрекомендует его своему мужу.
— Коммандер Ленгтон, — тихо начал он. — И сержант Каллас, оба с «Принца Ксава». Мы хорошо уживались. И я, и Каллас хотели Ленгтона больше, чем друг друга, но было бы нечестно соперничать за те крохи времени, которые он мог пробыть с кем-то из нас, так что мы поддерживали отношения втроем. Ленгтон был осторожен и соблюдал очередность, хотя никто из нас ему об этом ни словом не обмолвился. Он был очень честным… Нет, не то, чтобы Каллас не был — он тоже был прекрасным человеком! Я всегда чувствовал себя виноватым за то, что хочу Ленгтона сильней. Мы служили на одном корабле и должны были помогать друг другу.
— Однажды — мы к тому времени прослужили вместе на «Принце Ксаве» уже четыре месяца — мы спустились в увольнительную на Комарру, и Ленгтон назначил мне свидание в дальнем отеле. Я так воодушевился, но когда я туда пришел, Каллас тоже оказался там. Я встревожился, что они двое злятся на меня за что-то или хотят сказать, что собираются со мной порвать — но у Калласа вид был тоже обеспокоенный. Я подошел и сел рядом с ним, и он положил ладонь мне на поясницу, сзади, а я — ему, так, чтобы Ленгтон не видел.
Аркадий просмотрел на свои руки и зримо вспомнил это касание, и то, как Каллас прижался к нему плечом и бедром, и как они сидели вместе на огромной кровати, ожидая невесть чего.
— Ленгтон тогда рассмеялся, достал бутылку вина и сказал, что хватит сидеть и трусить. И рассказал нам про императорский эдикт. Наверное, он был опубликовал за несколько недель, а то и месяцев до того, но Ленгтон только сейчас получил возможность рассказать о нем нам обоим одновременно. Той ночью мы были очень счастливы, выпили всю бутылку, и…
Все произошло глупо и неуклюже, и у всех троих назавтра обнаружились синяки в самых неожиданных местах, но Аркадий был счастлив даже этому. Синяки — это напоминание о том, что было. А это была хорошая ночь.
— После этого все стало по-другому? — голос графини был мягок, и она не ждала какого-то определенного ответа.
Аркадий пожал плечами.
— Не совсем. Мы с Калласом по-прежнему сильней хотели Ленгтона, чем друг друга, и, разумеется, продолжали все держать в тайне. Мы никогда не заговаривали друг с другом там, где нас мог кто-либо увидеть: какие могли быть дела у меня с техник-сержантом из греков, или у коммандера — с младшим офицером или вообще унтером? А время наедине мы не тратили на болтовню. Эдикт ничего не изменил. То есть я хочу сказать, — Аркадий кинул на графиню быстрый взгляд, чтобы убедиться, что она понимает его верно, — конечно, мы все благодарны за него императору. И я тоже. Но не все решает закон; важно, что в целом думают люди, особенно на корабле, где друг от друга никуда не деться, и…
«И где от того, кем люди тебя считают, могут зависеть усилия, которые они приложат к спасению твоей жизни».
Аркадий отступил на безопасную почву.
— Барраярцы, — посетовала она, чуть качнув головой. — Никогда вы не выражаете свои эмоции так открыто, как словами, описывающими смертельную жестокость.
Аркадий осторожно улыбнулся, и графиня тоже ответила ему усталой улыбкой.
— Если я правильно тебя поняла, Аркадий, ты сейчас сказал, что твои чувства к Эйрелу очень сильны и что ты не ничего не имеешь против возможности долговременных отношений? Естественно, вы можете друг другу просто не подойти и тогда решите разойтись, но если все пойдет хорошо…
Аркадий вообразил себе это самое «все хорошо», и его физиономия вспыхнула. Прежде схема была простой: доставить мужчине удовольствие в постели и получить собственное, а затем сообщить Дядюшке, что хочешь встретиться с этим человеком еще раз, если тот не против. Но графиня говорила о стандартах выше и сложней, и Аркадий не представлял, что они могут означать.
— Не знаю, мэм, — ответил он, и неуверенность стерла румянец с его щек. — Я прежде никогда… никогда не выбирал мужчину сам. Мы с ними не разговаривали. Не старались узнать друг друга. Я никогда не думал, что могу влюбиться в кого-то просто за его взгляд, за то, как он ко мне прикасается, как окликает меня по имени — просто потому, что не знает, что еще мне сказать…
Графиня пристально его разглядывала.
— Ты говорил, что на корабле бывает по-другому. Ты ведь служил на корабле, Аркадий, я знаю.
Аркадий снова опустил глаза. Он ощутил, как его наполняет напряжение, как разворачиваются в уставной стойке плечи. Да, он служил на корабле. Любой, кто знал про него хоть что-то, знал и это.
Теперь, когда он лишился их обоих, он старался о них не думать. Калласа больше нет, и Ленгтон тоже потерян для него, и не было никого, с кем бы он мог о них поговорить. Но он получил разрешение на разговор с графиней. Она не злоупотребит его доверием. А если он сумеет ее убедить, что со своими сослуживцами по кораблю он вел себя достойно, она положительно отрекомендует его своему мужу.
— Коммандер Ленгтон, — тихо начал он. — И сержант Каллас, оба с «Принца Ксава». Мы хорошо уживались. И я, и Каллас хотели Ленгтона больше, чем друг друга, но было бы нечестно соперничать за те крохи времени, которые он мог пробыть с кем-то из нас, так что мы поддерживали отношения втроем. Ленгтон был осторожен и соблюдал очередность, хотя никто из нас ему об этом ни словом не обмолвился. Он был очень честным… Нет, не то, чтобы Каллас не был — он тоже был прекрасным человеком! Я всегда чувствовал себя виноватым за то, что хочу Ленгтона сильней. Мы служили на одном корабле и должны были помогать друг другу.
— Однажды — мы к тому времени прослужили вместе на «Принце Ксаве» уже четыре месяца — мы спустились в увольнительную на Комарру, и Ленгтон назначил мне свидание в дальнем отеле. Я так воодушевился, но когда я туда пришел, Каллас тоже оказался там. Я встревожился, что они двое злятся на меня за что-то или хотят сказать, что собираются со мной порвать — но у Калласа вид был тоже обеспокоенный. Я подошел и сел рядом с ним, и он положил ладонь мне на поясницу, сзади, а я — ему, так, чтобы Ленгтон не видел.
Аркадий просмотрел на свои руки и зримо вспомнил это касание, и то, как Каллас прижался к нему плечом и бедром, и как они сидели вместе на огромной кровати, ожидая невесть чего.
— Ленгтон тогда рассмеялся, достал бутылку вина и сказал, что хватит сидеть и трусить. И рассказал нам про императорский эдикт. Наверное, он был опубликовал за несколько недель, а то и месяцев до того, но Ленгтон только сейчас получил возможность рассказать о нем нам обоим одновременно. Той ночью мы были очень счастливы, выпили всю бутылку, и…
Все произошло глупо и неуклюже, и у всех троих назавтра обнаружились синяки в самых неожиданных местах, но Аркадий был счастлив даже этому. Синяки — это напоминание о том, что было. А это была хорошая ночь.
— После этого все стало по-другому? — голос графини был мягок, и она не ждала какого-то определенного ответа.
Аркадий пожал плечами.
— Не совсем. Мы с Калласом по-прежнему сильней хотели Ленгтона, чем друг друга, и, разумеется, продолжали все держать в тайне. Мы никогда не заговаривали друг с другом там, где нас мог кто-либо увидеть: какие могли быть дела у меня с техник-сержантом из греков, или у коммандера — с младшим офицером или вообще унтером? А время наедине мы не тратили на болтовню. Эдикт ничего не изменил. То есть я хочу сказать, — Аркадий кинул на графиню быстрый взгляд, чтобы убедиться, что она понимает его верно, — конечно, мы все благодарны за него императору. И я тоже. Но не все решает закон; важно, что в целом думают люди, особенно на корабле, где друг от друга никуда не деться, и…
«И где от того, кем люди тебя считают, могут зависеть усилия, которые они приложат к спасению твоей жизни».
Аркадий отступил на безопасную почву.
Страница 26 из 36
