Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Графиня Корделия замечает, что ее муж и его секретарь неравнодушны друг к другу, но и у секретаря есть своя тайна, которую он поклялся скрывать… Однако она — бетанка, и ее отношение к обязательной моногамности брака далеко от традиционного, поэтому она пытается взять ситуацию в свои руки.
135 мин, 2 сек 1256
— После этого отпуска на Комарре у нас возникло чувство, что об эдикте слышал каждый. По большей части народ шутил на эту тему, и мы вместе с ними. А еще говорили, что это вы его написали… — добавил Аркадий. Он сам в это не верил. Если бы верил, то, может, не так сильно испугался бы графиню. Но, значит, дело было не в законе.
Она криво улыбнулась.
— Вообще-то не я. Мы с Грегором говорили о том, насколько это важно, и я внесла несколько предложений, но сам текст и формулировки — полностью его.
«Грегор», сказала она ласково и небрежно. Ладно. Аркадий снова поднял глаза.
— Говорили, это все потому, что вы бетанка. А кое-кто болтал, что вы протолкнули эдикт, чтобы прикрыть своего мужа, потому что он…
Осознание того, что сказанное про Форкосигана — правда, не дало ему договорить предложение до конца. Аркадий беспомощно поглядел на графиню.
— Что ж, — ответила та мягко, — мы оба знаем, что ему этот эдикт помог даже меньше, чем тебе, так? Даже когда закон был в силе, для моего мужа представлял опасность отнюдь не судебный иск.
Аркадий кивнул. Форкосиган мог бы отправиться в ссылку или совершить самоубийство, чтобы не запятнать свою честь, но перед судом он не предстал бы никогда. Но не это заставило Аркадия онеметь.
Он сделал еще одну попытку:
— Всю эту клевету на него повторяли именно те, кому эдикт был больше всего ненавистен. Только теперь я не знаю, не было ли…
— То, что произносится в качестве клеветы, ею, как правило, и является, — ответила графиня. — Если даже сами факты соответствуют истине, в качестве подтекста там лежат инсинуации — а они, конечно же, ложны. Но мало кто из клевещущих на Эйрела заботится об этой самой точности фактов. В нем нет склонности к садизму, если ты об этом беспокоишься.
— О, — поправил Аркадий, не понимая до конца, что за странную эмоцию испытал при ее словах — то ли облегчение, то ли разочарование. — Садисты по большей части не такие ужасные люди, правда, мэм. Те, с которыми я был знаком, всегда помнили про стоп-слово и прекрасно умели оказывать первую помощь.
Долгая, безмолвная пауза. Когда он снова посмотрел на графиню, на ее лице снова была эта непонятная нежность. Однако она напомнила:
— Ты рассказывал мне о корабельной службе, Ленгтоне и Калласе.
Аркадий кивнул. Ничего не поделаешь.
— Несчастный случай произошел почти через год после той увольнительной. Вы ведь про него в курсе, мэм?
— Я читала официальные рапорты, которые прилагались к твоей рекомендации.
Аркадий кивнул. Тогда объяснить будет проще.
— Когда вы должны знать, что сержант Каллас был одним из погибших. Я был в соседнем отсеке с тем, в котором случился первый взрыв, когда и образовалась микротрещина. По правилам меня не должны были привлекать к спасательным работам, но там был Каллас, и я не мог… не мог его подвести. Как бы я потом посмотрел в глаза Ленгтону? Я приказал своим людям эвакуироваться, а сам бросился туда на помощь. Каллас и лейтенант Форверск помогали мне перевязывать пострадавших, но тут обшивку разорвало, а Каллас просто не успел надеть свой скафандр. Я спасся. А он нет. Ленгтон вызывался дежурить у моей койки, когда я пришел в себя, и вот так я узнал…
Несколько мгновений Аркадий не сводил глаз с окна. Он пытался не пустить к себе воспоминания о том, как очнулся в незнакомом месте, а возле него стоял Ленгтон, и сразу стало понятно, что новости будут скверными. Он дернул пальцами ног, прежде чем сообразил, что делает, и приказал себе остановиться.
— С тех пор я его не видел, — добавил Аркадий, не поворачиваясь, но убедившись, что его голос не задрожит. Графине, может быть, важно это знать. — На следующий день он отбыл вместе с кораблем, и я уже тогда знал, что больше мы не увидимся. Это вызвало бы подозрения, и вообще… мы никогда не разговаривали, так что нам нечего было сказать друг другу. Я стараюсь не задумываться о нем. И о Калласе тоже. Мне сказали, что я сделал все возможное, что я — герой. Я старался поступить достойно, но… я не знаю.
Он видел графиню краем глаза, когда она мягко позвала:
— Аркадий…
Он поднял взгляд. Она подсела ближе — достаточно медленно, чтобы он был в состоянии отпрянуть, если пожелает — и обняла его.
— Прости, — тихо попросила она, крепко его обнимая. Изумившись на мгновение, он все же обнял ее в ответ: она была теплая, живая, она все про него знала и, похоже, ничего не имела против. — Прости, Аркадий. Больше я ничего не стану спрашивать.
Этим вечером Корделия бесхитростно сообщила:
— Он весь твой. Только постарайся не дать его убить, а то, боюсь, он находит это романтичным.
Эйрел секунду оторопело смотрел на нее — он почему-то ожидал длительных переговоров, но очевидно, что робкая улыбка Аркадия сегодня днем отражала совсем другого рода опасения. Хорошо, что Эйрел понял это только сейчас, иначе ему не хватило бы терпения на бесконечный, заполненный политикой день.
Он лишь заметил вслух:
— Он привержен традициям. На Барраяре смерть — вершина любовного романа.
Корделия покачала головой, звучно его чмокнула и подытожила:
Она криво улыбнулась.
— Вообще-то не я. Мы с Грегором говорили о том, насколько это важно, и я внесла несколько предложений, но сам текст и формулировки — полностью его.
«Грегор», сказала она ласково и небрежно. Ладно. Аркадий снова поднял глаза.
— Говорили, это все потому, что вы бетанка. А кое-кто болтал, что вы протолкнули эдикт, чтобы прикрыть своего мужа, потому что он…
Осознание того, что сказанное про Форкосигана — правда, не дало ему договорить предложение до конца. Аркадий беспомощно поглядел на графиню.
— Что ж, — ответила та мягко, — мы оба знаем, что ему этот эдикт помог даже меньше, чем тебе, так? Даже когда закон был в силе, для моего мужа представлял опасность отнюдь не судебный иск.
Аркадий кивнул. Форкосиган мог бы отправиться в ссылку или совершить самоубийство, чтобы не запятнать свою честь, но перед судом он не предстал бы никогда. Но не это заставило Аркадия онеметь.
Он сделал еще одну попытку:
— Всю эту клевету на него повторяли именно те, кому эдикт был больше всего ненавистен. Только теперь я не знаю, не было ли…
— То, что произносится в качестве клеветы, ею, как правило, и является, — ответила графиня. — Если даже сами факты соответствуют истине, в качестве подтекста там лежат инсинуации — а они, конечно же, ложны. Но мало кто из клевещущих на Эйрела заботится об этой самой точности фактов. В нем нет склонности к садизму, если ты об этом беспокоишься.
— О, — поправил Аркадий, не понимая до конца, что за странную эмоцию испытал при ее словах — то ли облегчение, то ли разочарование. — Садисты по большей части не такие ужасные люди, правда, мэм. Те, с которыми я был знаком, всегда помнили про стоп-слово и прекрасно умели оказывать первую помощь.
Долгая, безмолвная пауза. Когда он снова посмотрел на графиню, на ее лице снова была эта непонятная нежность. Однако она напомнила:
— Ты рассказывал мне о корабельной службе, Ленгтоне и Калласе.
Аркадий кивнул. Ничего не поделаешь.
— Несчастный случай произошел почти через год после той увольнительной. Вы ведь про него в курсе, мэм?
— Я читала официальные рапорты, которые прилагались к твоей рекомендации.
Аркадий кивнул. Тогда объяснить будет проще.
— Когда вы должны знать, что сержант Каллас был одним из погибших. Я был в соседнем отсеке с тем, в котором случился первый взрыв, когда и образовалась микротрещина. По правилам меня не должны были привлекать к спасательным работам, но там был Каллас, и я не мог… не мог его подвести. Как бы я потом посмотрел в глаза Ленгтону? Я приказал своим людям эвакуироваться, а сам бросился туда на помощь. Каллас и лейтенант Форверск помогали мне перевязывать пострадавших, но тут обшивку разорвало, а Каллас просто не успел надеть свой скафандр. Я спасся. А он нет. Ленгтон вызывался дежурить у моей койки, когда я пришел в себя, и вот так я узнал…
Несколько мгновений Аркадий не сводил глаз с окна. Он пытался не пустить к себе воспоминания о том, как очнулся в незнакомом месте, а возле него стоял Ленгтон, и сразу стало понятно, что новости будут скверными. Он дернул пальцами ног, прежде чем сообразил, что делает, и приказал себе остановиться.
— С тех пор я его не видел, — добавил Аркадий, не поворачиваясь, но убедившись, что его голос не задрожит. Графине, может быть, важно это знать. — На следующий день он отбыл вместе с кораблем, и я уже тогда знал, что больше мы не увидимся. Это вызвало бы подозрения, и вообще… мы никогда не разговаривали, так что нам нечего было сказать друг другу. Я стараюсь не задумываться о нем. И о Калласе тоже. Мне сказали, что я сделал все возможное, что я — герой. Я старался поступить достойно, но… я не знаю.
Он видел графиню краем глаза, когда она мягко позвала:
— Аркадий…
Он поднял взгляд. Она подсела ближе — достаточно медленно, чтобы он был в состоянии отпрянуть, если пожелает — и обняла его.
— Прости, — тихо попросила она, крепко его обнимая. Изумившись на мгновение, он все же обнял ее в ответ: она была теплая, живая, она все про него знала и, похоже, ничего не имела против. — Прости, Аркадий. Больше я ничего не стану спрашивать.
Этим вечером Корделия бесхитростно сообщила:
— Он весь твой. Только постарайся не дать его убить, а то, боюсь, он находит это романтичным.
Эйрел секунду оторопело смотрел на нее — он почему-то ожидал длительных переговоров, но очевидно, что робкая улыбка Аркадия сегодня днем отражала совсем другого рода опасения. Хорошо, что Эйрел понял это только сейчас, иначе ему не хватило бы терпения на бесконечный, заполненный политикой день.
Он лишь заметил вслух:
— Он привержен традициям. На Барраяре смерть — вершина любовного романа.
Корделия покачала головой, звучно его чмокнула и подытожила:
Страница 27 из 36
