Всего лишь месяц

— Но это же просто…

— Кошмар, ты уже говорила.

Тонкс повертела головой, стараясь найти положение, в котором она не болит… или болит, но чуть меньше… чтобы хотелось ее оторвать и выбросить к чертям не сию секунду, а хотя бы после того, как она скажет…

— Как вы посмели это сделать?! Вы же обещали… Вы… — звучало это донельзя глупо, но она все же договорила: — сказали, что я вам не нравлюсь!

— Ты мне и не нравишься. Особенно когда пьяная вваливаешься в комнату в три часа ночи. Сначала обзываешь меня мерзавцем, потом говоришь, что тебе страшно и набрасываешься с поцелуями.

— Вы врете! Ничего этого просто быть не могло!

Лестрейндж взглянул на нее почти сочувственно:

— Ты действительно ничего не помнишь?

Она попыталась качнуть головой, но тут же скривилась:

— Нет.

— Надо будет при случае поделиться воспоминаниями, раз уж со своими у тебя не густо. Думаю, будет увлекательно.

— Что именно? И почему, почему я ничего не помню? А-а! — догадалась она — Вы стерли мне память? Это ведь «Обливиэйт», да?

— Это не «Обливиэйт», — вздохнул он. — Это алкоголь. Судя по запаху — все началось с эля, продолжилось довольно приличным и выдержанным вином, а закончилось огневиски. Сколько ты вчера выпила?

Тонкс помолчала, пытаясь сосчитать, но вскоре оставила это бесполезное занятие.

— Я не помню…

И снова примолкла, надеясь, что со стороны кажется, будто она собирается с мыслями, а не борется с тошнотой.

— Допустим… Я выпила лишнего…

— Пару лишних бутылок, — вставил он, но она не стала отвлекаться:

— Я просто приняла вас… Да-да, я уверена, что просто не отдавала себе отчета в том, что делаю! А вы и обрадовались!

Рабастан усмехнулся:

— И что я мог сделать? Спорить с пьяной истеричкой, которая держит во рту твой член, глупо и небезопасно. А в какой-то момент совсем расхотелось.

— Я. Не могла. Этого сделать!

Лестрейндж только хмыкнул.

— Да, еще…

«Мерлин, когда же вы заткнетесь?»

— … Сказать тебе, как ты меня называла во время этого… действия?

— Вряд ли вы меня удивите. Если я приняла вас за своего мужа, то…

— Я все же попробую, — перебил он. — «Басти»! А? Ты называла меня «Басти». То есть, — Лестрейндж наклонился к ней, узкие губы совсем близко. Ночью она их целовала — если, конечно, он не врет. — Может, ты и не соображала, что делаешь, но прекрасно понимала, с кем именно!

Тонкс отодвинулась, выпрямилась. Взглянула в нахальные серо-зеленые глаза:

— Чушь! Вот теперь вы прокололись: я даже никогда не слышала этой дурацкой клички! — сказала и в тот же миг вспомнила, что все-таки слышала, от матери. Но это не имеет значения, ей самой бы в голову не пришло его назвать именно так! — А раз врете в этом, значит и остальное — полный бред!

— А еще ты сказала, что у меня обалденные уши. Черт, это было грандиозно! Еще ни разу в жизни с меня не стаскивали штаны, восхищаясь ушами!

А этого он не мог придумать. Тонкс откинулась на подушку:

— Твою мать… Может, заавадите меня прямо сейчас?

— Сейчас не могу, — серьезно ответил он. — Но через одиннадцать дней — гарантирую.

Тонкс кивнула и тут же скривилась от боли.

— Даже жалко, что не сейчас, — простонала она.

— Где у вас антипохмельное?

— Нигде, — ответила она и гордо добавила: — В этом доме никто не пьет!

— Оно и видно, — вздохнул Лестрейндж и вышел.

Вернулся через четверть часа, с флаконом нужного зелья. Один глоток — и последствий вчерашнего загула как не бывало.

Тонкс сидела на залитых солнцем ступеньках, кормила Тедди. Почувствовала, как открылась дверь у нее за спиной. Кажется, мама с утра ушла на Диагон-Аллею? Значит…

— Мистер Лестрейндж?

Утвердительное мычание в ответ.

— Прошу прощения за то, что произошло прошлой ночью. Уверяю вас, этого больше не повторится.

Он усмехнулся, присел рядом:

— Ну отчего же? Не так уж и плохо получилось… — поймал ее возмущенный взгляд и моментально стал серьезным: — Что вчера произошло? Почему ты сорвалась?

Помолчала, раздумывая: отвечать, не отвечать?

— Рема переводят в сорок девятую. Они… они уже ни на что не надеются, понимаете?! Он никогда не поправится, и ничего… Если бы только я…

— Любила его чуть сильнее?

Тонкс не ответила — слезы душили. Он тоже примолк.

— Еще с мамой сегодня объясняться, она терпеть не может вставать к Тедди по ночам. А я, как вы понимаете, этого сегодня не делала, — сменила тему она.

— Она и не вставала. Как выяснилось, мы с твоим волчонком неплохо ладим.

— Но… чем же вы его кормили? Вы же не знаете, где молоко, а он голодный не засыпает!

— Ничего, заснул. Человек без пищи может прожить две недели, а если использовать иллюзию насыщения, то и…

— Мистер Лестрейндж, Тедди три месяца!

— В три месяца, конечно, столько не протянуть, — казалось, еще немного, и он расхохочется. — Но за ночь от голода еще никто не умирал. Кстати, — продолжил он, — я рад, что ты не относишься к тем особям, которые, раздвинув ноги, моментально переходят на «ты», но… Согласись, что называть «мистер Лестрейндж» того, кто полночи тебя трахал, а в перерывах укачивал твоего сына, несколько странно?