Фандом: Гарри Поттер. «Не умеешь — не берись»? О старинных ритуалах, усталости и надежде. И — само собой — о любви.
87 мин, 52 сек 18530
— Но это же просто…
— Кошмар, ты уже говорила.
Тонкс повертела головой, стараясь найти положение, в котором она не болит… или болит, но чуть меньше… чтобы хотелось ее оторвать и выбросить к чертям не сию секунду, а хотя бы после того, как она скажет…
— Как вы посмели это сделать?! Вы же обещали… Вы… — звучало это донельзя глупо, но она все же договорила: — сказали, что я вам не нравлюсь!
— Ты мне и не нравишься. Особенно когда пьяная вваливаешься в комнату в три часа ночи. Сначала обзываешь меня мерзавцем, потом говоришь, что тебе страшно и набрасываешься с поцелуями.
— Вы врете! Ничего этого просто быть не могло!
Лестрейндж взглянул на нее почти сочувственно:
— Ты действительно ничего не помнишь?
Она попыталась качнуть головой, но тут же скривилась:
— Нет.
— Надо будет при случае поделиться воспоминаниями, раз уж со своими у тебя не густо. Думаю, будет увлекательно.
— Что именно? И почему, почему я ничего не помню? А-а! — догадалась она — Вы стерли мне память? Это ведь «Обливиэйт», да?
— Это не «Обливиэйт», — вздохнул он. — Это алкоголь. Судя по запаху — все началось с эля, продолжилось довольно приличным и выдержанным вином, а закончилось огневиски. Сколько ты вчера выпила?
Тонкс помолчала, пытаясь сосчитать, но вскоре оставила это бесполезное занятие.
— Я не помню…
И снова примолкла, надеясь, что со стороны кажется, будто она собирается с мыслями, а не борется с тошнотой.
— Допустим… Я выпила лишнего…
— Пару лишних бутылок, — вставил он, но она не стала отвлекаться:
— Я просто приняла вас… Да-да, я уверена, что просто не отдавала себе отчета в том, что делаю! А вы и обрадовались!
Рабастан усмехнулся:
— И что я мог сделать? Спорить с пьяной истеричкой, которая держит во рту твой член, глупо и небезопасно. А в какой-то момент совсем расхотелось.
— Я. Не могла. Этого сделать!
Лестрейндж только хмыкнул.
— Да, еще…
«Мерлин, когда же вы заткнетесь?»
— … Сказать тебе, как ты меня называла во время этого… действия?
— Вряд ли вы меня удивите. Если я приняла вас за своего мужа, то…
— Я все же попробую, — перебил он. — «Басти»! А? Ты называла меня «Басти». То есть, — Лестрейндж наклонился к ней, узкие губы совсем близко. Ночью она их целовала — если, конечно, он не врет. — Может, ты и не соображала, что делаешь, но прекрасно понимала, с кем именно!
Тонкс отодвинулась, выпрямилась. Взглянула в нахальные серо-зеленые глаза:
— Чушь! Вот теперь вы прокололись: я даже никогда не слышала этой дурацкой клички! — сказала и в тот же миг вспомнила, что все-таки слышала, от матери. Но это не имеет значения, ей самой бы в голову не пришло его назвать именно так! — А раз врете в этом, значит и остальное — полный бред!
— А еще ты сказала, что у меня обалденные уши. Черт, это было грандиозно! Еще ни разу в жизни с меня не стаскивали штаны, восхищаясь ушами!
А этого он не мог придумать. Тонкс откинулась на подушку:
— Твою мать… Может, заавадите меня прямо сейчас?
— Сейчас не могу, — серьезно ответил он. — Но через одиннадцать дней — гарантирую.
Тонкс кивнула и тут же скривилась от боли.
— Даже жалко, что не сейчас, — простонала она.
— Где у вас антипохмельное?
— Нигде, — ответила она и гордо добавила: — В этом доме никто не пьет!
— Оно и видно, — вздохнул Лестрейндж и вышел.
Вернулся через четверть часа, с флаконом нужного зелья. Один глоток — и последствий вчерашнего загула как не бывало.
Тонкс сидела на залитых солнцем ступеньках, кормила Тедди. Почувствовала, как открылась дверь у нее за спиной. Кажется, мама с утра ушла на Диагон-Аллею? Значит…
— Мистер Лестрейндж?
Утвердительное мычание в ответ.
— Прошу прощения за то, что произошло прошлой ночью. Уверяю вас, этого больше не повторится.
Он усмехнулся, присел рядом:
— Ну отчего же? Не так уж и плохо получилось… — поймал ее возмущенный взгляд и моментально стал серьезным: — Что вчера произошло? Почему ты сорвалась?
Помолчала, раздумывая: отвечать, не отвечать?
— Рема переводят в сорок девятую. Они… они уже ни на что не надеются, понимаете?! Он никогда не поправится, и ничего… Если бы только я…
— Любила его чуть сильнее?
Тонкс не ответила — слезы душили. Он тоже примолк.
— Еще с мамой сегодня объясняться, она терпеть не может вставать к Тедди по ночам. А я, как вы понимаете, этого сегодня не делала, — сменила тему она.
— Она и не вставала. Как выяснилось, мы с твоим волчонком неплохо ладим.
— Но… чем же вы его кормили? Вы же не знаете, где молоко, а он голодный не засыпает!
— Ничего, заснул. Человек без пищи может прожить две недели, а если использовать иллюзию насыщения, то и…
— Мистер Лестрейндж, Тедди три месяца!
— В три месяца, конечно, столько не протянуть, — казалось, еще немного, и он расхохочется. — Но за ночь от голода еще никто не умирал. Кстати, — продолжил он, — я рад, что ты не относишься к тем особям, которые, раздвинув ноги, моментально переходят на «ты», но… Согласись, что называть «мистер Лестрейндж» того, кто полночи тебя трахал, а в перерывах укачивал твоего сына, несколько странно?
— Кошмар, ты уже говорила.
Тонкс повертела головой, стараясь найти положение, в котором она не болит… или болит, но чуть меньше… чтобы хотелось ее оторвать и выбросить к чертям не сию секунду, а хотя бы после того, как она скажет…
— Как вы посмели это сделать?! Вы же обещали… Вы… — звучало это донельзя глупо, но она все же договорила: — сказали, что я вам не нравлюсь!
— Ты мне и не нравишься. Особенно когда пьяная вваливаешься в комнату в три часа ночи. Сначала обзываешь меня мерзавцем, потом говоришь, что тебе страшно и набрасываешься с поцелуями.
— Вы врете! Ничего этого просто быть не могло!
Лестрейндж взглянул на нее почти сочувственно:
— Ты действительно ничего не помнишь?
Она попыталась качнуть головой, но тут же скривилась:
— Нет.
— Надо будет при случае поделиться воспоминаниями, раз уж со своими у тебя не густо. Думаю, будет увлекательно.
— Что именно? И почему, почему я ничего не помню? А-а! — догадалась она — Вы стерли мне память? Это ведь «Обливиэйт», да?
— Это не «Обливиэйт», — вздохнул он. — Это алкоголь. Судя по запаху — все началось с эля, продолжилось довольно приличным и выдержанным вином, а закончилось огневиски. Сколько ты вчера выпила?
Тонкс помолчала, пытаясь сосчитать, но вскоре оставила это бесполезное занятие.
— Я не помню…
И снова примолкла, надеясь, что со стороны кажется, будто она собирается с мыслями, а не борется с тошнотой.
— Допустим… Я выпила лишнего…
— Пару лишних бутылок, — вставил он, но она не стала отвлекаться:
— Я просто приняла вас… Да-да, я уверена, что просто не отдавала себе отчета в том, что делаю! А вы и обрадовались!
Рабастан усмехнулся:
— И что я мог сделать? Спорить с пьяной истеричкой, которая держит во рту твой член, глупо и небезопасно. А в какой-то момент совсем расхотелось.
— Я. Не могла. Этого сделать!
Лестрейндж только хмыкнул.
— Да, еще…
«Мерлин, когда же вы заткнетесь?»
— … Сказать тебе, как ты меня называла во время этого… действия?
— Вряд ли вы меня удивите. Если я приняла вас за своего мужа, то…
— Я все же попробую, — перебил он. — «Басти»! А? Ты называла меня «Басти». То есть, — Лестрейндж наклонился к ней, узкие губы совсем близко. Ночью она их целовала — если, конечно, он не врет. — Может, ты и не соображала, что делаешь, но прекрасно понимала, с кем именно!
Тонкс отодвинулась, выпрямилась. Взглянула в нахальные серо-зеленые глаза:
— Чушь! Вот теперь вы прокололись: я даже никогда не слышала этой дурацкой клички! — сказала и в тот же миг вспомнила, что все-таки слышала, от матери. Но это не имеет значения, ей самой бы в голову не пришло его назвать именно так! — А раз врете в этом, значит и остальное — полный бред!
— А еще ты сказала, что у меня обалденные уши. Черт, это было грандиозно! Еще ни разу в жизни с меня не стаскивали штаны, восхищаясь ушами!
А этого он не мог придумать. Тонкс откинулась на подушку:
— Твою мать… Может, заавадите меня прямо сейчас?
— Сейчас не могу, — серьезно ответил он. — Но через одиннадцать дней — гарантирую.
Тонкс кивнула и тут же скривилась от боли.
— Даже жалко, что не сейчас, — простонала она.
— Где у вас антипохмельное?
— Нигде, — ответила она и гордо добавила: — В этом доме никто не пьет!
— Оно и видно, — вздохнул Лестрейндж и вышел.
Вернулся через четверть часа, с флаконом нужного зелья. Один глоток — и последствий вчерашнего загула как не бывало.
Тонкс сидела на залитых солнцем ступеньках, кормила Тедди. Почувствовала, как открылась дверь у нее за спиной. Кажется, мама с утра ушла на Диагон-Аллею? Значит…
— Мистер Лестрейндж?
Утвердительное мычание в ответ.
— Прошу прощения за то, что произошло прошлой ночью. Уверяю вас, этого больше не повторится.
Он усмехнулся, присел рядом:
— Ну отчего же? Не так уж и плохо получилось… — поймал ее возмущенный взгляд и моментально стал серьезным: — Что вчера произошло? Почему ты сорвалась?
Помолчала, раздумывая: отвечать, не отвечать?
— Рема переводят в сорок девятую. Они… они уже ни на что не надеются, понимаете?! Он никогда не поправится, и ничего… Если бы только я…
— Любила его чуть сильнее?
Тонкс не ответила — слезы душили. Он тоже примолк.
— Еще с мамой сегодня объясняться, она терпеть не может вставать к Тедди по ночам. А я, как вы понимаете, этого сегодня не делала, — сменила тему она.
— Она и не вставала. Как выяснилось, мы с твоим волчонком неплохо ладим.
— Но… чем же вы его кормили? Вы же не знаете, где молоко, а он голодный не засыпает!
— Ничего, заснул. Человек без пищи может прожить две недели, а если использовать иллюзию насыщения, то и…
— Мистер Лестрейндж, Тедди три месяца!
— В три месяца, конечно, столько не протянуть, — казалось, еще немного, и он расхохочется. — Но за ночь от голода еще никто не умирал. Кстати, — продолжил он, — я рад, что ты не относишься к тем особям, которые, раздвинув ноги, моментально переходят на «ты», но… Согласись, что называть «мистер Лестрейндж» того, кто полночи тебя трахал, а в перерывах укачивал твоего сына, несколько странно?
Страница 14 из 24
