Сейчас я спокойно сяду и изложу все свои воспоминания. Размеренно, структурировано, по порядку. Наверное, по порядку. Я, чёрт возьми, представить не могу, во что выльется мой рассказ, но невозможно по порядку рассказать столько всего! Мозг дороже. Да, это всё будет не по порядку. Вероятнее всего, вы ничего не поймёте. Особенно в моём изложении. Я раньше ничего не писал, но я не могу допустить, чтобы эта история осталась неизвестной. Вдруг ещё кто-то сталкивался с подобным? В любом случае, вся парадоксальность произошедшего со мной побуждает к активным действиям. Несмотря на горечь, которую мне пришлось испытать.
Добавить в моё избранное
19 мин, 0 сек 6125
Неужели мой мозг из существовавших в раннем детстве воспоминаний собрал такую цельную картину, детально рассортировав факты на те, которые я помню, и те, которые не помню, в соответствии с логикой «поддельной» если можно так выразиться, памяти? Нет, он явно не мог бы с этим справиться, особенно учитывая, что сейчас он не может грамотно это сформулировать.
Параллельно с этими происками я прочитал все книги по памяти и психическим заболеваниям, какие только смог найти. Что ожидаемо, я не нашёл там ни одного упоминания о таких подробных и логично сконструированных ложных воспоминаниях, как были у меня. Вывода два — либо я гений, что очень вряд ли, либо… Что я мог предположить? Особо ничего, и это заставляло меня раз за разом возвращаться на пустырь и размышлять. Строить всякие конспирологические теории, бороться с внутренними суевериями, которые в такой ситуации непроизвольно возникают в огромных количествах и потихоньку захватывают мозг.
В один день по пути оттуда я повстречал Максима. Он не сразу меня узнал — когда я крикнул его имя и догнал его, то некоторое время даже сам стал думать, не обознался ли я. Но нет — мы с ним столько лет тесно общались, что даже сейчас я мог легко выделить его характерные черты. Правда, он стал менее улыбчивым. Конечно, по ходу нашего разговора он стал более радостным — ведь кому не хочется встретить потерянного друга детства! Но сначала он выглядел немного грустно. Или зло. Мне хотелось думать, что грустно, так что я так и запомнил. Но это может быть неверно — возможно, мне просто не хотелось рушить иллюзии по поводу него. А он тем временем опомнился и, дабы не портить впечатления, стал таким, каким я его запомнил. Основной его чертой раньше была весёлость.
Не знаю, как он понял — наверно, по лицу моему прочитал — но как только я удивился его молчаливости и замкнутости, он тут же широко улыбнулся и завёл оживлённый разговор.
С каждой минутой разговора я улавливал в нём всё больше знакомых черт. Мы говорили почти обо всём — и примерно половину разговора о том, что случилось после моего переезда. Здесь он снова немного примолк и в основном слушал меня. Хотя ему, конечно, было что рассказать. Несколько фраз, которые он сказал, пробудили во мне любопытство, но он не слишком распространялся о своей работе. Почему-то я довольно плохо запомнил, что он тогда говорил — наверно, я был слишком радостен от одного общения с ним и не обращал внимания на такие мелочи, как собственно содержание разговора. Бывает. Но тогда я, разумеется, не подозревал, как впоследствии мне это аукнется.
Лучше всего я запомнил наш разговор о детском саде. Я, пытаясь выяснить у него как можно больше подробностей, лишь убедился в том, что мама была права. Или в том, что мама и Максим говорят сходные вещи. Да, такая формулировка будет более точной.
Максиму надо было спешить, и перед расставанием мы обменялись телефонами.
С момента встречи с Максимом что-то в моём мозгу начало проясняться. Это очень странное чувство, сначала я вообще не понимал, что происходит с моим мозгом. Думал, не сошёл ли я с ума? Не заболел ли вновь, как в детстве, ещё одной пресловутой психической болезнью? Мой мозг отказывался ассоциировать всплывающие в нём картинки с чем-либо, что я помнил, и поэтому я долгое время не догадывался о сути происходящих внутри меня событий. Но затем в моём сознании прояснился один факт — я понял, что начал вспоминать!
Оказывается, воспоминания из детства исчезли у меня не навсегда. Теперь, когда я увидел Максима, какая-то их цепочка постепенно привела сознание в те закоулки мозга, куда оно на протяжении многих лет не хотело забираться. И я много что вспомнил. Не могу сказать, что всё — даже у других людей воспоминания из такого возраста чрезвычайно обрывочны и нелогичны, а уж у меня и подавно. Но несколько ключевых моментов я всё-таки вспомнил, и полностью уверен в этом. Уверен почему? Потому, что если бы эти я тоже выдумал, то ни за что они не были бы такими.
Первое из вдруг возникших воспоминаний было о том, как мы с Максимом познакомились. Оно, наверно, начало проявляться ещё во время моего разговора с ним — ведь именно он являлся путеводной нитью для моего сознания.
Я вспомнил, что, оказывается, мы с Максимом познакомились вовсе не в детском саду. Ни в воображаемом, ни в реально существовавшем. Мы с ним познакомились на детской площадке, ещё до выделения друг друга в детском саду. Была у нас в районе одна такая, с большими горками-туннелями, очень лихо заверченными. Это было место, куда стекалась детвора со всей округи — хотя горки были старые и в некоторых местах проржавевшие, но всё равно они были гораздо веселее, чем всё остальное, сделанное как будто для детей гномов.
Не только с Максимом я познакомился в этом месте. В принципе, там я завёл большинство своих детских знакомств — некоторые не продержались больше года, некоторые сохранялись ещё очень долго.
Параллельно с этими происками я прочитал все книги по памяти и психическим заболеваниям, какие только смог найти. Что ожидаемо, я не нашёл там ни одного упоминания о таких подробных и логично сконструированных ложных воспоминаниях, как были у меня. Вывода два — либо я гений, что очень вряд ли, либо… Что я мог предположить? Особо ничего, и это заставляло меня раз за разом возвращаться на пустырь и размышлять. Строить всякие конспирологические теории, бороться с внутренними суевериями, которые в такой ситуации непроизвольно возникают в огромных количествах и потихоньку захватывают мозг.
В один день по пути оттуда я повстречал Максима. Он не сразу меня узнал — когда я крикнул его имя и догнал его, то некоторое время даже сам стал думать, не обознался ли я. Но нет — мы с ним столько лет тесно общались, что даже сейчас я мог легко выделить его характерные черты. Правда, он стал менее улыбчивым. Конечно, по ходу нашего разговора он стал более радостным — ведь кому не хочется встретить потерянного друга детства! Но сначала он выглядел немного грустно. Или зло. Мне хотелось думать, что грустно, так что я так и запомнил. Но это может быть неверно — возможно, мне просто не хотелось рушить иллюзии по поводу него. А он тем временем опомнился и, дабы не портить впечатления, стал таким, каким я его запомнил. Основной его чертой раньше была весёлость.
Не знаю, как он понял — наверно, по лицу моему прочитал — но как только я удивился его молчаливости и замкнутости, он тут же широко улыбнулся и завёл оживлённый разговор.
С каждой минутой разговора я улавливал в нём всё больше знакомых черт. Мы говорили почти обо всём — и примерно половину разговора о том, что случилось после моего переезда. Здесь он снова немного примолк и в основном слушал меня. Хотя ему, конечно, было что рассказать. Несколько фраз, которые он сказал, пробудили во мне любопытство, но он не слишком распространялся о своей работе. Почему-то я довольно плохо запомнил, что он тогда говорил — наверно, я был слишком радостен от одного общения с ним и не обращал внимания на такие мелочи, как собственно содержание разговора. Бывает. Но тогда я, разумеется, не подозревал, как впоследствии мне это аукнется.
Лучше всего я запомнил наш разговор о детском саде. Я, пытаясь выяснить у него как можно больше подробностей, лишь убедился в том, что мама была права. Или в том, что мама и Максим говорят сходные вещи. Да, такая формулировка будет более точной.
Максиму надо было спешить, и перед расставанием мы обменялись телефонами.
С момента встречи с Максимом что-то в моём мозгу начало проясняться. Это очень странное чувство, сначала я вообще не понимал, что происходит с моим мозгом. Думал, не сошёл ли я с ума? Не заболел ли вновь, как в детстве, ещё одной пресловутой психической болезнью? Мой мозг отказывался ассоциировать всплывающие в нём картинки с чем-либо, что я помнил, и поэтому я долгое время не догадывался о сути происходящих внутри меня событий. Но затем в моём сознании прояснился один факт — я понял, что начал вспоминать!
Оказывается, воспоминания из детства исчезли у меня не навсегда. Теперь, когда я увидел Максима, какая-то их цепочка постепенно привела сознание в те закоулки мозга, куда оно на протяжении многих лет не хотело забираться. И я много что вспомнил. Не могу сказать, что всё — даже у других людей воспоминания из такого возраста чрезвычайно обрывочны и нелогичны, а уж у меня и подавно. Но несколько ключевых моментов я всё-таки вспомнил, и полностью уверен в этом. Уверен почему? Потому, что если бы эти я тоже выдумал, то ни за что они не были бы такими.
Первое из вдруг возникших воспоминаний было о том, как мы с Максимом познакомились. Оно, наверно, начало проявляться ещё во время моего разговора с ним — ведь именно он являлся путеводной нитью для моего сознания.
Я вспомнил, что, оказывается, мы с Максимом познакомились вовсе не в детском саду. Ни в воображаемом, ни в реально существовавшем. Мы с ним познакомились на детской площадке, ещё до выделения друг друга в детском саду. Была у нас в районе одна такая, с большими горками-туннелями, очень лихо заверченными. Это было место, куда стекалась детвора со всей округи — хотя горки были старые и в некоторых местах проржавевшие, но всё равно они были гораздо веселее, чем всё остальное, сделанное как будто для детей гномов.
Не только с Максимом я познакомился в этом месте. В принципе, там я завёл большинство своих детских знакомств — некоторые не продержались больше года, некоторые сохранялись ещё очень долго.
Страница 4 из 5
