Выбирая врага, или заговор вслепую

— А после нашего появления за Лонгботтомом следили особо, — с пониманием продолжил Лестрейндж, ненадолго задумавшись. — Что ж, умно. Я повторюсь — Хогвартсу очень повезло с директором.

— Когда тебя вызывают в суд? — перебил его излияния Снейп.

— Завтра. У меня ещё сутки, и я намерен провести их с братом, — давая понять, что разговор окончен, Родольфус с усилием приподнялся и сел на кровати. — Спасибо, Северус.

— Пустое. Увидимся в суде.

Снейп вышел, беззвучно прикрыв за собой дверь, и Родольфус остался один.

Да, теперь он действительно остался один — и это уже навсегда.

Он думал, что предусмотрел всё — и ошибся. Второй раз в жизни он ошибся так сокрушительно, и разница только в одном — первая ошибка хоть и забрала годы нормальной жизни, но всё же поддавалась корректировке, если очень захотеть. А вот вторая оказалась непоправимой.

Держись. Я сейчас… а если вот так… не уходи, держись.

Он так увлёкся собственными действиями во время битвы, что упустил Рабастана из виду. Конечно, Рабастан ведь был крепким бойцом, что с ним может случиться… Да что там — он даже о мальчишке Лонгботтоме думал больше, чем о собственном брате! Думал о том, что и как скажет ему после сражения, если они всё-таки победят.

Как же крепко сидит, зараза… глаза уже совершенно стеклянные, дыхание рвётся… о Мерлин, неужели конец? Держись!

Они победили — и Лонгботтом был чуть не первым, кого он увидел после того, как пришёл в себя после приступа, вызванного меткой. Но все заготовленные слова пропали — для Родольфуса умерло всё, кроме брата. Мир схлопнулся, остановился — отсвет серого рассветного сумрака на бледном лице, распахнутые слепые глаза, на губах пузырится розоватая пена — вот всё, что он видел. Не обманывай себя, Родольфус — твой брат тоже почти умер. Ты опоздал. Ты ошибся. Магия не всесильна.

— Что это с ним? — сквозь противный звон в голове пробился вопрос, заданный сухо и грубовато — и, кажется, уже не в первый раз.

Родольфус не ответил, даже не повернулся. Он был занят — безуспешно и отчаянно пытался выцарапать ту дрянь, что прорастала в Рабастане смертельной заразой. Держись. Не умирай. Держись.

— Что с ним? — на этот раз человек подошёл почти вплотную. Родольфус поднял голову — нескладная фигура Лонгботтома выглядела ещё страннее обычного. В руках мальчишка сжимал меч, и его лезвие было заляпано бурыми пятнами.

— Один ваш враг мёртв, второй тоже… почти, — отрывисто бросил он и коротко кивнул в сторону поблёскивающего оружия. — Остался я — и вы вполне можете завершить дело. Я не стану сопротивляться.

Всё вдруг встало на свои места. Рабастана спасти не удастся — так стоит ли оттягивать неизбежное? Судя по всему, Лонгботтом уже освоился с мечом — так почему бы не так?

— Нет. Двух тварей я уже сегодня убил — с меня довольно. Я не прощаю вас, но… живите — вряд ли я смог бы придумать вам лучшее наказание, — Лонгботтом переступил с ноги на ногу и осторожно обошёл его, стараясь не коснуться даже краем одежды. — Я же живу. И помню… каждый день помню.

Да, мистер Лонгботтом, вам не придумать ничего лучше. Тут вы правы.

Он не очень помнил, откуда возник директор, тут же включившийся в попытки отогнать смерть от Рабастана, кто позвал мадам Помфри и когда появились целители из Мунго, — и окончательно пришёл в себя только в палате больницы.

Палате Рабастана — теперь она станет ему домом. А его, Родольфуса, примут в другом месте, и совсем скоро. Отсрочку в эти несколько суток он воспринял как подарок — и этим подарком он был обязан Снейпу, но этот долг его мало беспокоил. Зато слова Невилла звучали в ушах и не давали ни уснуть, ни как следует сосредоточиться.

«Я вас не прощаю, но… Живите».

Да, парень, никто бы не мог придумать лучше. От себя не убежишь — на это Родольфус и не надеялся. Он сделал, что хотел, но всё же ошибся. Он сам себя наказал — и только теперь до конца понял, что должен чувствовать мальчишка, чьи родители вот уже много лет занимают здесь такую же палату, как та, в которой устроили Рабастана.

Бессилие — осознание абсолютной беспомощности. Говорить с тем, кто тебе дорог, и не знать, слышит ли он. Знать, что он никогда не откроет глаза, и ты никогда не услышишь его голос. До дрожи хотеть, чтобы он очнулся — и бояться, что рассудок уже не вернуть, и то, что осталось, лишь внешняя оболочка, а не тот, кого ты любил. Желать ему покоя — и бунтовать против его неподвижности. И в сотый, тысячный раз возвращаться мыслями в ту страшную ночь.

Только, в отличие от Лонгботтома, ненавидеть и мстить некому — только самому себе.

Всё правильно.

Родольфус заставил себя подняться с койки, длинно выдохнул и толкнул дверь. Нечего валяться — надо идти к брату.

Коридор был заполнен народом — целители и сиделки сновали туда-сюда, огибая группки пациентов и родственников. Стараясь не привлекать внимания, Родольфус сделал несколько шагов по направлению к соседней двери, но высокая фигура строгой пожилой женщины внезапно загородила ему дорогу.