Высота

— Ты все так же восхитительна, любовь моя, — выдохнул я, пытаясь возобновить свои любовные поползновения в сторону ее прелестей, упрятанных за тонким батистом ночной сорочки. Но у Мари, разбуженной смелыми ласками, было скорее игривое, чем романтическое настроение:

— Ты лжец, мой дорогой муженек. К тому же похотлив.

— И как ты живешь со мной все это время?

— Сама не знаю… Ой!

— Да?

— М-м-м… Анри Маер, и откуда только берется такое рвение?

— Всему виной твой запах.

— Правда?

— Угу. А еще…— … Ах!

— А еще твои замечательные длинные ноги и…

— Не останавливайся.

— И то, что находится несколько выше…

Когда, насытившись друг другом, мы затихли, за тяжелыми портьерами окон уже расцвел рассвет. Мари лежала у меня на плече, выводя пальчиком какие-то сложные узоры на моей груди.

— Анри?

— Гм?

— Как долго еще это будет между нами?

— Что? Любовь? Страсть?

— Да.

— Всегда.

— Нет. Я старею, а ты все так же молод и красив. Знаешь, вы вчера с Лукасом сидели за одним столом и перебирали бумаги, а я поймала себя на мысли, что с виду вы скорее братья… А когда мы с тобой идем по улице, наверное, многие думают, что мы…

— Мне все равно, что думают другие. Я люблю тебя, слышишь? И ничто в целом мире не сможет нас разлучить.

— Глупый, ты не знаешь, о чем говоришь.

Да, я действительно не знал. Не прошло и двух месяцев, как Мари не стало. Накануне Дня всех святых во время обычной верховой прогулки ее покладистая кобылка испугалась выскочившего из леса волка и понесла. Дикий галоп лошади оборвал неглубокий яр — высохшее каменистое русло какой-то древней реки. Кобыла сломала ногу, моя жена — шею. Я нашел их по запаху и следам спустя полчаса, после того как дочери, сопровождавшие мать на прогулке, но потерявшие ее, вернулись в панической спешке домой, наперебой крича и плача.

Тело Мари, отлетевшее от лошади на несколько метров в сторону, лежало в неестественной позе, а ее серо-голубые глаза смотрели в такого же оттенка небо с легким изумлением, которое почти растаяло за пеленой вечности. Ее руки были уже холодны, но губы еще хранили слабое тепло…

Я не помню, сколько просидел на земле, укачивая бездыханную Мари на руках, воя и рыдая от боли и отчаянья. Кажется, солнце неоднократно выглядывало из-за туч, опаляя меня своими лучами, но у меня не было ни сил, ни желания противиться столь жестокой смерти. Я эгоистично ее желал, позабыв о детях, об отце, обо всем на свете. Впрочем, осеннее светило было слишком слабым, а остаток дня — слишком коротким, чтобы лишить меня жизни. Потому пришлось убить искалеченную лошадь и нести тело Мари домой в вечерних сумерках, холодея сердцем с каждым тяжелым шагом.

Для детей это был ужасный удар — они не только потеряли мать, но и того отца, которого знали. Словно замкнулся какой-то невидимый круг, время рвануло вперед, и я за считанные часы превратился в старика. Не телом, нет — душой.

Мы как-то пережили похороны, как-то перетерпели первые недели… Потом все поочередно разъехались: подавленные Даниэль и Жан были вынуждены вернуться к учебе, серьезный и хмурый Лукас, видя мое полное безразличие, занялся делами, а беспрестанно плачущую Эмму забрала к своим родным погостить ее лучшая подруга. Я остался в одиночестве бродить по большому опустевшему дому, теряя счет времени и все больше замыкаясь в себе. Из этого состояния меня заставил выйти новый удар, обрушившийся на голову в середине зимы — тетя Ирен прислала письмо с вестью о тяжелом состоянии матери. Не медля ни секунды, я пустился в дорогу.

Руан встретил меня мокрым снегом и порывчатым ветром. Жилище тети нашлось быстро — деньги, что я регулярно высылал, позволили ее маленькой галантерейной лавке вырасти до размеров приличного дома мод. Обменявшись с постаревшей, но все еще энергичной тетушкой несколькими фразами приветствия, я зашел в комнату матери той тихой поступью, которая меня никогда не подводила во время охоты. Но сейчас Эмма Болеви услышала шаги и открыла глаза. Они единственные были теми прежними, которые я хорошо знал с самого своего рождения. Все иное в матушке переменилось до неузнаваемости. И причиной была не так старость, как страшная болезнь, пожирающая тело изнутри. Пожелтевшая сморщенная кожа обтягивала ее скелет с такой пугающей щепетильностью, что я мог увидеть очертания почти каждой истонченной косточки. Казалось, распухший живот, в котором росла коварная хворь, высосал из несчастной все жизненные соки.

— Кто это?— … Я.

— Анри? Это ты, сыночек?

— Да, матушка.

— Наконец-то! Как долго тебя не было. Подойди ближе, дай рассмотреть тебя.

На негнущихся ногах я подошел к постели больной и сел на ее краю. Трясясь в экипаже почти двое суток и делая остановки лишь затем, чтобы сменить лошадей, я желал одного — застать мать живой. Но мне даже в голову не приходило, что к краю жизни она подойдет в ясном сознании.

— Что с тобой стало, мальчик?

— Прошло много лет. Я изменился.

— Да, ты возмужал… Но что-то не так. Ты очень бледен и холоден.

— Это все усталость… Матушка?

— Анри, я не мать тебе, а бабка.