Высота

Несмотря на многочисленные испытания и потрясения, Бог миловал моих детей, дав им прожить хорошие жизни. Они, разлетевшиеся в молодости по всей стране, все перешагнули рубеж ХХ века и героически встретили Первую мировую войну, но потом, словно осенние листья, стали друг за другом уходить. Виной этому были не так артиллерийские обстрелы немцев и лишения военных дней, как тяжесть прожитых лет и осознание того, что их привычный мир, обвитый виноградной лозой и вскормленный ее соком, катастрофически изменился. За неполные два года я потерял их всех. Последним был Жан… После похорон, на которых меня никто не узнал, я воротился домой, отпустил слугу, заперся в своей спальне и долго рассматривал семейные фотокарточки, не проронив при этом ни слезинки. Кроме непереносимой душевной боли, меня мучила ужасная жажда — до похорон я не питался трое суток и был на пределе физического истощения. Но исправлять ситуацию не хотел, а потому устало опустился в кресло, безучастно ожидая прихода голодной смерти. В таком состоянии я провел еще три дня в сознании и несколько — без него, потеряв почти половину собственного веса и практически полностью свой облик.

Отец, который случайно прочитал некролог о смерти внука в какой-то газете — благо выписывал их даже из многострадальной Франции — выбил двери вначале моего дома, а потом и спальни на седьмые сутки этого добровольного затворничества. Поскольку я не реагировал на принесенную охлажденную кровь, он отпаивал меня своей собственной, от которой я и полумертвый не мог отказаться. Вот так, под стук его сердца в своих висках и далекие залпы артиллерийских орудий я распрощался с остатками человечности и собственной воли, став тем, кем давно хотел видеть меня барон — послушным верным псом.

Глава 15.

Полунемец-полуфранцуз.

Пока во Франции я вначале строил семейное счастье, а потом собирал его осколки, барон Генрих фон Маер колесил по всей неспокойной Европе, где державы так же часто меняли свои названия и границы, как и он — свои имена. В 1912 году отец неожиданно женился на юной венгерке дворянского происхождения и, позабыв о своих вольных привычках, надолго обосновался в родном Берлине, где специально для молодой жены приобрел помпезный дом в стиле барокко. Именно туда он и приволок после мое тело, которое по каким-то странным причинам все же жило, лишившись души, желаний и стремлений.

На заре новой семейной жизни барона Германская империя, укрепленная под чутким руководством покойного Бисмарка и отрастившая зубы по велению императора Вильгельма, была в политической изоляции, но страдала от переизбытка территориальных амбиций. Ей вторила Австро-Венгрия, боявшаяся потерять то, что уже сумела проглотить ранее. Во многих державах на таком фоне стали слышны скрежеты оружия и призывные ратные речи. Немало дров в кострище будущей страшной войны подкидал и Николай ІІ, плотоядно поглядывавший на просторы уже порядком ослабленной Османской империи.

Накал страстей на почве внешнеполитической жадности и беспринципности наконец вылился в глобальную войну, которая сожрала не только миллионы невинных жизней, но и те империи, что ее породили. После, сидя в кабинете быстро опостывшего берлинского дома и глядя на результаты ужасных мясорубок и уродства газовых атак через призму газетных статей — на большее меня уже не хватало — я начинал ненавидеть не только Германию из-за своей родной изнасилованной Франции. Мне порядком осточертела уже вся, так называемая, «цивилизованная» Европа. В конце концов, выпросив у отца позволения собственнолично наладить бесперебойную работу его новоприобретенных по дешевке в Германской Восточной Африке оловянных и золотых рудников, я отплыл с континента, оставив весь свой привычный жизненный уклад за бортом законспирированного под французское судно парохода, отбывшего с Гамбурга.

Длительная поездка являлась рисковой по своей сути, впрочем, как и вся авантюра с рудниками — германские колонии к тому времени пребывали в морской блокаде. Но для меня она не стала слишком обременительной — на небольшом судне оказалось достаточное количество народа в числе его команды, ряженых немецких военных и моих рабочих, дабы один осторожный вампир смог в разумных пределах утолять свою жажду. Да и моя маскировка была отменной — первый класс, сдержанные манеры, членство во французском аэроклубе и, как результат — разобранный аэроплан «Farman» в грузовом отсеке корабля, восхищавший самого капитана — тоже наполовину француза.

Нужно сказать, что самолеты зачаровали меня еще с момента первого в мировой истории авиаперелета из Шалона в Реймс, исполненного одним из братьев — будущих основателей авиазавода — Анри Фарманом в 1908 году. Потом были недели авиации в Шампани, соревнование военных аэропланов в Реймсе и Международный кубок скоростной авиации Gordon-Bennett, где уже я сам принимал участие не ради победы, а для забавы, дабы испытать свой новоприобретенный аэроплан.