Высшая форма страха

Свет, проникающий из коридора и наполовину занавешенного окна, позволил Роджерсу наконец-то рассмотреть постояльца. В прошлый раз он мало что запомнил — незнакомец тщательно замаскировался. Бейсболка, темные очки, куртка с поднятым воротником — вот и все, что сказал бы Билл, попроси его кто-нибудь описать внешность Фирса.

Теперь же Билл видел, что постояльцу не больше двадцати пяти. У него были длинные черные волосы, спадавшие блестящей волной ниже талии. Его можно было бы принять за индейца, если бы не ужасно бледная кожа и худое лицо, на котором горели лишь два сапфира — его глаза весело изучали Билла и, казалось, видели его насквозь.

— Э-э-э… Здравствуйте, мистер Фирс, — Билл неуверенно протянул ладонь.

К его удивлению, юноша тут же схватил ее и принялся энергично трясти.

— Здравствуйте, здравствуйте, — приговаривал он.

— Хорошо, что вы решили ко мне заглянуть. Никто не хочет оценить мои работы… — Ваши работы? — словно во сне пробормотал домовладелец.

— Да вот же они! — воскликнул Фирс, отпуская руку Билла и бросаясь к стене.

Роджерс обернулся. В полумраке комнаты, лишенной какой-либо мебели, кроме кушетки и шаткого стула (все остальное было вынесено по распоряжению постояльца), виднелись какие-то большие прямоугольные предметы, укутанные в белую ткань.

Так вот оно что, подумал Роджерс.

— Вы художник, — облегченно выдохнул он. Что ж, это многое объясняет. Творческие натуры вообще люди странные, их хлебом не корми, дай почудить. Знавал Билл одного такого поэта, так он, бывало, запрется в комнате, и никакими уговорами его оттуда не вытащишь, хоть принцесса Диана с того света явись.

— Да! Именно художник! — горячо поддержал его Фирс, словно раньше знать не знал этого слова.

— И что вы рисуете? — больше для проформы, чем из любопытства спросил Билл.

И тут же пожалел об этом. Постоялец принялся за пространную лекцию о различных направлениях живописи, сыпля незнакомыми словами, как из рога изобилия.

Билл тяжело обмахнулся платком и за неимением лучшего расположился на кушетке, отодвинув в сторону пахнущее чем-то неприятным одеяло.

— Мистер Фирс, это все, конечно, интересно, но что именно вы рисуете?

— Можно просто Ирри, — махнул рукой Фирс, подходя к одной из картин и берясь за ткань.

— Я рисую… — тут он выдержал театральную паузу, будто собирался открыть величайшую тайну века.

— … страх.

Должно быть, он ожидал, что это заявление шокирует Билла, но ошибся. Тот только моргнул и переспросил:

— Страх? В смысле, страхи людей?

— Вроде того, — Фирс, казалось, был разочарован.

— Вы имеете в виду высотные дома, пауков и… — Да нет же! — глаза Фирса вновь заблестели.

— Вы меня не поняли. Страхи людей не сводятся к банальным вещам, которых можно или нужно бояться. Страх — это наше подсознательное желание держаться подальше от того, что может нам понравиться. Почему человек боится высоты? Не потому, что может упасть и разбиться, о нет! У него холодеют руки и ноги, когда он заглядывает через край карниза. Но он думает: а каково это? Ощутить краткий миг полета… И он боится именно этого желания, а не падения, потому что знает — за это мгновение он поплатится жизнью.

— А как же пауки? — выдавил смущенный Билл — эта речь сбила его с толку.

— Далеко не все они ядовиты, но тем не менее люди их боятся.

— Пауки… — Фирс задумался.

— Взгляните-ка сюда.

Он сдернул покрывало с картины.

Билла передернуло от отвращения. На картине был изображен жирный черный паук, оплетающий своими мерзкими волосатыми лапками руку молодой девушки. На ее лице застыла нечеловеческая мука, неприкрытый ужас и физическая боль. Паук вонзал длинные, как у саблезубого тигра, клыки ей в плечо и… ухмылялся. Билл ясно видел улыбку на его черной морде.

— Но ведь такого не бывает, — спотыкаясь, пробормотал он.

— Даже самые крупные пауки не… — Нет, — улыбнулся Фирс.

— Но она представляла все именно так. Когда она была маленькой, они с матерью жили в старом доме, очень похожем на ваш. И каждую ночь с потолка спускался на паутине огромный паук. На самом деле он был не таким уж и большим, но детям ведь все кажется больше.

Роджерс кивнул.

— И вот, одной темной ночью, — продолжил Фирс, — паук сорвался с паутины и упал прямо ей на лицо. От ее крика проснулись все соседи. С тех самых пор пауков, даже невинных мизгирей, она просто ненавидела и с криком убегала, стоило ей завидеть это насекомое. Она не могла их даже убить. Она не понимала, что для этого нужно сначала убить паука в самой себе.

Фирс замолчал. А Билл никак не мог понять, к чему он ведет. Наконец он рискнул спросить:

— Что с ней стало?

— Однажды на пикнике ей на руку залез малюсенький паучок и попытался укусить. Она умерла на месте. А ведь он даже не был ядовитым. Врачи констатировали смерть от разрыва сердца, — будничным голосом, словно читал новости, провозгласил Фирс, не обращая внимания на то, что лицо Билла перекосило от ужаса только что услышанного.