Взгляд с другой стороны

Своей самой большой слабостью Иллиан искренне считал любопытство, даже сейчас, что уж говорить о молодости. К тому же тогда он был полон пиетета перед своим великим начальством в двух лицах и честно полагал его умнее себя; следовательно, все упущения и «дыры» в приказах, которые он способен был раскопать, проистекали, по его мнению, исключительно из их снисходительного позволения, а значит, все, что не было напрямую запрещено (законом, приказом и Уставом), было разрешено. Вот почему, однажды, имея в своем распоряжение свободный от дежурства вечер — император отбыл в летнюю резиденцию, а секретаря по какой-то причине взять с собою не пожелал, — он сосредоточился, вырезал из памяти кусочек записи за четко определенное время и мысленно проиграл его перед своими глазами.

Очнулся он тогда из-за того, что его крепко и очень больно держали за ухо. Держал лично Негри. Небо за окнами уже серело рассветом. Шея ныла — сперва он подумал, что затекла, но попозже обнаружил там след от инъектора. Синергин, наверное. Результат эксперимента можно было бы расценить как положительный, если бы не выговор «за халатность» в личном деле, не распухшее ухо и не свирепый разнос, устроенный ему через пару дней вернувшимся Эзаром. Ввести себя в транс он определенно умел, и легко. Неразрешимой проблемой оставалось вывести. Даже если он бы мог выдернуть нужное стоп-слово из памяти (а Иллиан не был уверен, как именно пишет данные чип, когда он сам спит, находится под гипнозом, в коме или беспамятстве), то мысленно произнести его было«некому».

С той поры он хранил это знание в самом дальнем уголке своей памяти, как маленькую неприличную тайну. Его память не принадлежала ему не просто потому, что в нее было вложено достаточно имперских марок, чтобы вооружить легкий корвет. Но её все еще можно было вывернуть наизнанку, точно мешок, вытрясти содержимое, одним лишь приказом сделать его беспомощным и не способным себя контролировать на достаточно долгий срок. И это не радовало, несмотря на то, что тайной владел он один.

Но если по цепочке размышлений когда-то прошел молодой лейтенант СБ, что помешает сейчас сделать те же выводы опытным дознавателям из следственной группы? Упоминание о «кодовом слове Эзара» зафиксировано в протоколе, а усердия им явно не занимать; Иллиан и сам не поставил бы на такое расследование человека, неспособного рыть носом землю и вгрызаться в брусчатку Главной площади в поисках данных.

Сумеет ли он все отрицать?

До сих пор Иллиан не лгал на этом следствии ни словом. Но что будет, если, не дай бог, молодой император спросит его, способен ли он сделать ему такой же прямой доклад, как некогда делал для его деда? Император, которому он предан, но которому не доверяет? Смеет ли он сам нарушить то обещание, которое дал ему некогда старый Эзар — «только я, и больше никто»? Он больше не был новичком, стажером, юным младшим офицером. Он — Саймон Иллиан, воплощение Глаз Гора, глава Службы безопасности Империи. Опора и Голос Грегора Форбарры, даже если тот больше ему не верит. Правая рука Эйрела Форкосигана, даже если ничем не может ему из заточения помочь. Что ему теперь делать?

Временно отставной шеф СБ Иллиан сидел в камере после неудавшегося допроса, разглядывал бесстрастный белый потолок и не знал ответа.

Следствие не отступилось от заманчивой идеи гипнотического допроса, как выяснил Иллиан уже назавтра. Он не знал, благодарить ли ему небо за то, что его дознавателям не удалось додуматься до изощренной идеи самогипноза, или проклинать за их более неуклюжие прямые попытки. Очевидно, от записей психологов, проводивших его обработку двадцать лет назад, сохранились лишь обрывки, но это не мешало полковнику армейской СБ претендовать на лавры археолога, пытаясь собрать целое из отдельных черепков.

Призыв следователя к воинской стойкости капитана Иллиана или его преданности Империи прозвучал откровенной демагогией и ничем не помог; под дозой транквилизатора Иллиан честно терпел, стиснув зубы, пока было возможно, но тем эффектнее оказалась слепая паника, в которой он вывихнул себе запястье, выдрал руку из недостаточно тесно затянутых ремней и своротил челюсть неудачно подвернувшемуся технику. Все это сопровождалось воплями, что он не подопытный кролик, и черной руганью, усвоенной еще в пору уличной, а затем и казарменной юности. Выдирался Иллиан из своих оков с упрямством берсерка, и полковник, самым цензурным из доставшихся которому эпитетов было «вивисектор с руками из жопы», в отчаянии схватился за парализатор.

Когда Иллиан очнулся, он лежал на своей койке, глаза ему резал яркий свет потолочного плафона, запястье в медицинском фиксаторе болело, но тошноты, по крайней мере, не чувствовалось. Сверившись со внутренним хроно, он обнаружил, что времени уже десять утра, а почесав зудящее предплечье, обнаружил там как минимум две отметины от пневмошприца. Понятно — синергин и, скорее всего, снотворное, удержавшее его в койке до утра и избавившее от постпарализационной дрожи.