Взгляд с другой стороны

Иллиан всегда считал себя человеком крайне выдержанным, и случившаяся буйная истерика для него самого стала неприятным сюрпризом. Он, морщась от стыда, просмотрел вчерашнюю запись заново, и решил, что хорошо в ней было лишь одно — он не успел разрыдаться.

Наверное, стоит извиниться перед полковником, хотя бы формально. Два наиболее очевидных способа заставить подследственного говорить правду — вывернуть ему руки по-старинке или вкатить наисовременнейшую дозу фаст-пенты — у следователя отобрали. Очевидно, что тот пытался теперь выкрутиться, как мог, подстегиваемый требованиями сверху о скорейшем продвижении дела. Иллиан, которому за свою карьеру не раз случалось вытрясать сведения из интересующего его субъекта, испытывал к следователю нечто вроде сочувствия. Вроде. Очень отдаленно. И не отказался бы поменяться сейчас с армейским полковником местами, какие бы трудности у того ни были.

Неутихающее чувство иррациональной обиды ворочалось где-то на периферии сознания, и с этим надо было заканчивать. Пожалуй, холодная вода и гимнастика если не помогут ему вернуть самоуважение, то хотя бы встряхнут мозги. Иллиан поднялся, ощущая, что все тело затекло и спина ноет, и подумал с раздражением, что пятьдесят лет — уже не двадцать. Редкая и неприятная для него мысль, которую он машинально отогнал в дальний угол сознания. И сосредоточился на насущном.

Он только успел покончить с утренней едой (каша гречневая с мясом, саморазогревающаяся, рацион военного образца, артикул сто восемь жэ дробь шестнадцать, и пластиковая колба с чаем, едва теплым, чтобы заключенный не попытался превратить кипяток в оружие или навредить себе самому), как в двери лязгнул замок. Иллиан поморщился — хотя бы на четверть часа свободного времени перед допросом он рассчитывал, но распорядок дня арестанта не в его власти. Интересно, что сегодня? Тугая повязка на вывихнутой руке позволяла было надеяться, что попыток его привязать больше не предусмотрено, но Иллиан всерьез не рассчитывал на такую мифическую вещь, как гуманизм спецслужб.

Порог его камеры переступил, однако, не конвойный, а незнакомый майор в повседневной зеленой форме. Волосы темно-русые с проседью, сложение плотное, избыточный вес в пределах нормы… прищурясь, Иллиан разглядел в петлицах вместо армейских скрещенных мечей или привычных Глаз Гора медицинскую змею над чашей. Психолог или военный хирург, интересно?

— Доброе утро, капитан Иллиан, — умеренно приветливо поздоровался врач. — Полагаю, вы не очень рады меня видеть, но… не уделите ли мне немного времени?

— Как обычно, не возражаю, — отозвался Иллиан сухо. — В следовательском кабинете. К чему такое отступление от процедуры, майор?

— Боюсь, я нечетко выразился, а вы меня превратно поняли, — чуть отступил медик. — Допросы я оставляю тем, в чьи обязанности оно входит. Я здесь затем, чтобы определить ваше физическое состояние. — Военврач позволил себе усмехнуться. — И побеседовать заодно. Я же не коновал, чтобы осматривать пациента, не переговорив с ним.

Разговор разговором, но врач не присел на койку напротив, ранее удостоенную прикосновением императорского седалища. Надо будет потом уточнить в хозяйственном отделе: две койки в камере, рассчитанной в основном на одиночных заключенных, сделаны специально для приватных бесед, или это рудимент времен Юрия? Насколько утверждала статистика, за время службы Иллиана здешний тюремный блок не бывал заполнен даже наполовину, не исключая и месяц после фордариановского мятежа.

Итак, переоценили ли они степень его дезориентации или просто считают, что он пожелает облегчить душу после вчерашнего конфуза?

— Я в порядке, — твердо заявил Иллиан, пожал плечами и добавил, чтобы поставить все точки над i: — О случившемся я сожалею… в той мере, как могу за него отвечать.

— Я тоже, — моментально подтвердил майор. — По итогам вчерашнего… инцидента было принято разумное решение предоставить вам передышку. Могу лишь заверить вас, что никто не был заинтересован в том, чтобы причинить вам физический ущерб. Однако его причинили.

Как вежливо. И тонко: прислать врача извиняться за промахи следователя. Медик как-нибудь переживет дозу фирменной иллиановской язвительности, подвергшейся возгонке и конденсации в условиях одиночного заключения. А не переживет, так отплюется за дверью камеры.

— Еще бы, команды переходить к физическому воздействию пока не было. А была бы, начали бы с более радикальных мер? — хмыкнул Иллиан, сам не замечая, что плотно прижимает к животу пострадавшую руку, словно пряча ее от непрошенного визитера.

— Все, на что я могу надеяться, так это на то, что этой команды и не последует, — отрезал врач. Обиделся или подыграл собеседнику? Говорят ведь, что больших циников, чем врачи, еще поискать. Разве что среди СБшников. — Так что же, мы можем начать? Это всего лишь медосмотр.

Иллиан кивнул и поднялся. — Пожалуй. Я здоров, так что это вряд ли слишком затянется.