Фандом: Ориджиналы. Он считал себя обычным парнем, не склонным к авантюрам. А в элитный отряд смерти попал, как ему казалось, по чистой случайности. Он мог отказаться от вступительных экзаменов, испытаний и даже посвящения в бойцы. Но он не сделал этого, в какой-то момент поддавшись честолюбию, жажде славы и престижа. А потом понял, что держит его не жадность, не пережитая боль и не упрямство. Влечение к напарнику, что был и опорой, и помощником, и любовником, и предателем… и искусно спрограммированной ложью.
221 мин, 53 сек 14401
Кухня после бойни. Только холодильник сиял нетронутой белизной. Киллер стоял, целуя Бальтазара, не грубо, но и не нежно врываясь в рот и обволакивая его, словно желал сожрать. Вымазывал его кожу в темно-красной слюне… или это было что-то другое. Слизь с кровью, сок из чьих-то потрохов или все это, вместе взятое, не могу знать. Оно стекало по подбородку Бэла и капало вниз, образуя пятно, отталкивающее как на вид, так и на запах.
Лицо убийцы скрыто, кто бы сомневался, эта часть декораций неизменна. Его закрывает мне сам Бэл, выставленный как щит. Но в кадр попали фрагменты губ, наполненных подчеркнутой чувственностью и развратом, высокомерных, будто выплевывающих: «Ешь, смертный, давись мной в спешке, когда еще выпадет шанс попробовать это». Попадались фрагменты выбеленной мукой кожи, тоже развратной, она сияла в контрасте с губами, казавшимися черными или, скорее, покрытыми запекшейся коркой крови. Или мне не казалось… в приступе ревности.
Большие ладони Бэла сладострастно блуждали по телу киллера, нигде не замирая надолго и стараясь охватить побольше, залезали под черную лакированную одежду (для таких целей в ней внезапно появились щели) и трогали его обтянутый лакированной кожей зад. Фу, опять я ревную. Хочу вмешаться и разнять их гнусное объятье, но кто-то заранее озаботился нейтрализовать меня, привинтив к стене длинными шурупами. Я распят, но до экстаза Христа мне далеко. Боли попросту нет, она придет потом. Боль во сне всегда похожа на призрачные щупальца медузы, которые таятся где-то до самого конца и прикасаются за секунду до пробуждения, чтобы исторгнуть из меня всего один, но душераздирающий вопль.
Конец уже близок. Руки в тонких черных перчатках, сжимавшие спину моего любовника, пропали из виду. А когда появились снова, блеснула сталь лезвия с тройным наконечником. Двух лезвий. Два гарпуна, шесть страшных, изогнутых крючьев. Он всадил их Бэлу в живот, протыкая насквозь, и они вышли через спину, пробив позвоночник. Пора кричать, но я молчу, пожирая глазами кровь, впитывающуюся в черную рубашку, Бальтазар стоит все так же прямо, его мягкие губы все так же целуют убийцу, а тот жадно отвечает на каждый поцелуй. Пальцы в перчатках трогают острия, торчащие из спины, поглаживают их и протягивают еще сквозь раненую плоть. Я онемел, а медуза медлит, продлевая мучение созерцанием. Ее жгучие щупальца медленно плывут, свернувшись кольцами вокруг моей головы, на манер тернового венца. Близко. Но не прикасаясь.
Кровь больше не течет, вся вытекла, остыла… Бэл пошатнулся, открывая мне убийцу. Миг откровения и разочарования. Потому что я вижу слишком мало. Темные очки, ниспадающие водопадом волосы, черные, запекшиеся губы и наглухо застегнутый воротник формы. Он подхватывает бездыханное тело за подмышки, не давая осесть на пол, и кривит страшный рот в улыбке. Она адресована не посуде, не холодильнику, не умершему Бальтазару… а мне, распятому.
Он улыбается, и в меня всасывается запекшаяся кровь с его рта. Улыбается гадко, сладко и многообещающе… Во мне ширится трупный яд, вползают какие-то насекомые. Улыбается, как нечистый, насадивший на вилы не тело, а трепещущую, обезумевшую от страха душу. Мою душу. А я впитываю его бесовскую улыбку, зараженный и ненормальный, прикован к ней и к белому мертвенному лицу, я так поглощен им, что не замечаю медузу, раскрывающую мои гниющие раны. На кончике одного из ее щупалец драгоценной каплей сверкало противоядие. Пустая ампула висела на другом. Киллер провел черным языком по своим губам.
— Ты отказываешься? Отказываешься стать одним из нас?
Я не отвечу. Медуза скрутила болевые жгуты вокруг моих проткнутых рук и резко затянула.
— Что снилось, Стю? — вымолвил он так мягко, что ком, сидевший в моем горле, взорвался. Я быстро спрятал лицо в ладони. Я знаю, что делаю это слишком часто. Я неисправим в сильно развитом комплексе неудачника. Не плачу, но в глазах жжение.
Внимательность Бальтазара доставляет мне особенно резкую боль. С непривычки… Или из-за подспудного убеждения, что я этого недостоин. Это — нежность, не свойственная никому из нашего рода. Мой прежний опыт не блещет бриллиантами. Изабелла, например, простоватая девчонка, веселая, временами капризная и вполне способная «по-дружески» толкнуть в бок, свалив с ног. Отдубасить. Да что греха таить, она легко могла пинком отправить мордой в грязь. Такими уж небезобидными были наши игры с детства. И моя мать… в основном выражала любовь тумаками и подзатыльниками. Нас у нее уродилось восьмеро. Детство было не из приятных. Еще там, дома, в старой реальности. Так что не знаю я, что такое нежность. Угрюмый лис, видевший в своей жизни в основном серое и черное. Не белое.
Лицо убийцы скрыто, кто бы сомневался, эта часть декораций неизменна. Его закрывает мне сам Бэл, выставленный как щит. Но в кадр попали фрагменты губ, наполненных подчеркнутой чувственностью и развратом, высокомерных, будто выплевывающих: «Ешь, смертный, давись мной в спешке, когда еще выпадет шанс попробовать это». Попадались фрагменты выбеленной мукой кожи, тоже развратной, она сияла в контрасте с губами, казавшимися черными или, скорее, покрытыми запекшейся коркой крови. Или мне не казалось… в приступе ревности.
Большие ладони Бэла сладострастно блуждали по телу киллера, нигде не замирая надолго и стараясь охватить побольше, залезали под черную лакированную одежду (для таких целей в ней внезапно появились щели) и трогали его обтянутый лакированной кожей зад. Фу, опять я ревную. Хочу вмешаться и разнять их гнусное объятье, но кто-то заранее озаботился нейтрализовать меня, привинтив к стене длинными шурупами. Я распят, но до экстаза Христа мне далеко. Боли попросту нет, она придет потом. Боль во сне всегда похожа на призрачные щупальца медузы, которые таятся где-то до самого конца и прикасаются за секунду до пробуждения, чтобы исторгнуть из меня всего один, но душераздирающий вопль.
Конец уже близок. Руки в тонких черных перчатках, сжимавшие спину моего любовника, пропали из виду. А когда появились снова, блеснула сталь лезвия с тройным наконечником. Двух лезвий. Два гарпуна, шесть страшных, изогнутых крючьев. Он всадил их Бэлу в живот, протыкая насквозь, и они вышли через спину, пробив позвоночник. Пора кричать, но я молчу, пожирая глазами кровь, впитывающуюся в черную рубашку, Бальтазар стоит все так же прямо, его мягкие губы все так же целуют убийцу, а тот жадно отвечает на каждый поцелуй. Пальцы в перчатках трогают острия, торчащие из спины, поглаживают их и протягивают еще сквозь раненую плоть. Я онемел, а медуза медлит, продлевая мучение созерцанием. Ее жгучие щупальца медленно плывут, свернувшись кольцами вокруг моей головы, на манер тернового венца. Близко. Но не прикасаясь.
Кровь больше не течет, вся вытекла, остыла… Бэл пошатнулся, открывая мне убийцу. Миг откровения и разочарования. Потому что я вижу слишком мало. Темные очки, ниспадающие водопадом волосы, черные, запекшиеся губы и наглухо застегнутый воротник формы. Он подхватывает бездыханное тело за подмышки, не давая осесть на пол, и кривит страшный рот в улыбке. Она адресована не посуде, не холодильнику, не умершему Бальтазару… а мне, распятому.
Он улыбается, и в меня всасывается запекшаяся кровь с его рта. Улыбается гадко, сладко и многообещающе… Во мне ширится трупный яд, вползают какие-то насекомые. Улыбается, как нечистый, насадивший на вилы не тело, а трепещущую, обезумевшую от страха душу. Мою душу. А я впитываю его бесовскую улыбку, зараженный и ненормальный, прикован к ней и к белому мертвенному лицу, я так поглощен им, что не замечаю медузу, раскрывающую мои гниющие раны. На кончике одного из ее щупалец драгоценной каплей сверкало противоядие. Пустая ампула висела на другом. Киллер провел черным языком по своим губам.
— Ты отказываешься? Отказываешься стать одним из нас?
Я не отвечу. Медуза скрутила болевые жгуты вокруг моих проткнутых рук и резко затянула.
8. Бардак
Истошный крик вибрировал в грудной клетке, хотя я уже зажал рот обеими руками. Наверно, я разбудил весь дом. Бальтазар осторожно сжал меня в объятьях. Дикими глазами я ищу какие-нибудь следы ран на его груди и животе, но все чисто. Отпускаю рот.— Что снилось, Стю? — вымолвил он так мягко, что ком, сидевший в моем горле, взорвался. Я быстро спрятал лицо в ладони. Я знаю, что делаю это слишком часто. Я неисправим в сильно развитом комплексе неудачника. Не плачу, но в глазах жжение.
Внимательность Бальтазара доставляет мне особенно резкую боль. С непривычки… Или из-за подспудного убеждения, что я этого недостоин. Это — нежность, не свойственная никому из нашего рода. Мой прежний опыт не блещет бриллиантами. Изабелла, например, простоватая девчонка, веселая, временами капризная и вполне способная «по-дружески» толкнуть в бок, свалив с ног. Отдубасить. Да что греха таить, она легко могла пинком отправить мордой в грязь. Такими уж небезобидными были наши игры с детства. И моя мать… в основном выражала любовь тумаками и подзатыльниками. Нас у нее уродилось восьмеро. Детство было не из приятных. Еще там, дома, в старой реальности. Так что не знаю я, что такое нежность. Угрюмый лис, видевший в своей жизни в основном серое и черное. Не белое.
Страница 17 из 63
