Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться. Герман Гессе...
224 мин, 30 сек 9219
Мы вернулись ранним вечером в неожиданно пустой дом — родители с сестрёнкой, наверное, отправились на прогулку, а может и на пляж. Ахиллес встретил нас нежным повизгиванием и принялся вытирать передние лапы об мою юбку. В шерсти пса застряли репьи и трава, на хвост намоталась паутина. Как бы он не нахватался здесь клещей. Терпеть не могу этих гадких насекомых.
Где он лазил в наше отсутствие оставалось загадкой, однако местами он оставил следы бурного собачьего веселья: возле орешника земля была изрыта мощными когтями, чуть дальше с таким же варварским рвением была вскрыта кроличья нора, а посреди дороги валялась большая сухая ветка, которую Леська, вероятно, тащил волоком.
Рома первым заскочил в душ, хлопнув дверью прямо перед моим носом. Никогда не уступит, зараза. Я стукнула кулаком по двери, точно та была в чем-то виновата, и ушла в комнату.
На лакированном столе-книжке лежало несколько газет, к которым папа питал страсть — из него так и не выветрились 90-80-е, когда новости можно было почерпнуть только с желтой и серой бумаги. Сейчас, конечно, бумага была нарядно-беленькой, буквы на ней стояли в столбиках ровными рядами, словно крошечные солдатики на параде, опасливо обтекая цветные фотографии крайне серьезных политиков. На странице говорилось что-то о наградах медиков, которые спасли больше 50 человеческих жизней. Награда была довольно незначительна, и мне стало немного обидно. Кто же захочет во всю стараться над безнадёжным пациентом за бесценок? На другой странице кричащий заголовок сообщал о неком психопате-убийце, который убил девять человек, покромсав их на кусочки. Эта статья протянулась чуть ли не на километр и была щедро сдобрена фотографиями самого психопата, возмущенной толпы и серьезной тётеньки-прокурора, заснятой во всех возможных ракурсах.
Я вздохнула. Странный парадокс: вот человек убил с десяток себе подобных — и сразу он известен всем подряд, все писаки с пеной у рта марают бумагу, обсасывая новость, мечтая прославиться на людской желчи; каждый канал телевизора вещает одно и то же разными словами, добавляя кадры съемок из зала суда. Лицо убийцы при этом мелькает каждые две минуты, дабы позволить зрителю вдоволь заплевать экран от злости. Популярность не ниже, чем у эстрадных звезд.
И вот другой человек спас столько же людей. И что? Никто о нем и не заикнется, иной раз и поблагодарить забудут. Это ведь всего лишь его работа.
Как будто спасти жизнь намного легче, чем ее отнять.
В какой-то момент мои мысли о несправедливости прервались. Ничего особенного не произошло, но в то же время что-то изменилось. Во дворе неистово залаял Ахиллес, хрипло, с полувоем-полурыком, когти заскребли по бетону. Только на фоне шума я поняла в чем дело.
В дальней комнате переливался звон глиняного ветряного колокольчика, вроде тех, что висят на дверях магазинов. Тихий, приятный звук, но почему-то вместе с ним в доме появился сырой холод. Посреди жаркого вечера, когда не хочется выходить на улицу из-за духоты. Но это не единственное, что удивило меня.
В дальней комнате не было никаких колокольчиков. Мы никогда не покупали таких украшений.
И звон был совершенно однообразный, словно его воспроизводила какая-то запись.
Остаток времени я просидела на улице, и, едва Рома вышел из душа, метнулась туда, чтобы смыть с себя предрассудки вместе с песком и солью. Действовал этот метод неплохо — добиться от дешевого смесителя постоянной температуры было невозможно, и голова была занята тем, как вовремя повернуть вентиль и не превратиться в рака или ледышку. Водяная взвесь в воздухе пахла Роминым шампунем.
Я бочком вышла из бывшей кладовки, пытаясь не глядя щёлкнуть выключателем. Вопреки всем правилам пожарной безопасности он был в помещении санузла, символически обтянутый пленкой. Пытаясь нащупать кнопку, я вдруг услышала за спиной низкое глухое рычание, и я вздрогнула скорее от неожиданности, чем от страха. Я всегда любила собак и никогда не боялась их. До тех пор, пока они не начинали рычать.
Сначала я подумала, что в дом пробрался чужой пес, решив, что здесь никого нет, а теперь намеревался защищаться. Я ошиблась: это был мой Леська. Он стоял как раз на расстоянии прыжка, оскалив зубы и подняв шерсть на загривке. Два чувства смешались в моей голове: страх перед рычащей собакой и удивление — Ахиллес никогда не кидался и не рычал на тех, кого знал. И уж тем более на меня. Я растерялась.
В недвижимых карих глазах горели тусклые искры.
— Эй, ты чего? — невозмутимым тоном сказала я, словно пес просто ошибся дверью подъезда после прогулки. — Леська, это же я. Иди ко мне.
К моему облегчению он успокоился, едва услышав мой голос. Спрятал зубы, покорно прижал уши к голове и подошел извиняться, как будто обознался случайно. Хвост он на всякий случай прижал к задним лапам и трусовато вилял им. Мягкий розовый язык коснулся моих рук и попытался дотянуться до лица, но я отстранилась. Что-то неладное здесь творится. На всякий случай я обошла любимца сбоку, подальше от зубов.
Где он лазил в наше отсутствие оставалось загадкой, однако местами он оставил следы бурного собачьего веселья: возле орешника земля была изрыта мощными когтями, чуть дальше с таким же варварским рвением была вскрыта кроличья нора, а посреди дороги валялась большая сухая ветка, которую Леська, вероятно, тащил волоком.
Рома первым заскочил в душ, хлопнув дверью прямо перед моим носом. Никогда не уступит, зараза. Я стукнула кулаком по двери, точно та была в чем-то виновата, и ушла в комнату.
На лакированном столе-книжке лежало несколько газет, к которым папа питал страсть — из него так и не выветрились 90-80-е, когда новости можно было почерпнуть только с желтой и серой бумаги. Сейчас, конечно, бумага была нарядно-беленькой, буквы на ней стояли в столбиках ровными рядами, словно крошечные солдатики на параде, опасливо обтекая цветные фотографии крайне серьезных политиков. На странице говорилось что-то о наградах медиков, которые спасли больше 50 человеческих жизней. Награда была довольно незначительна, и мне стало немного обидно. Кто же захочет во всю стараться над безнадёжным пациентом за бесценок? На другой странице кричащий заголовок сообщал о неком психопате-убийце, который убил девять человек, покромсав их на кусочки. Эта статья протянулась чуть ли не на километр и была щедро сдобрена фотографиями самого психопата, возмущенной толпы и серьезной тётеньки-прокурора, заснятой во всех возможных ракурсах.
Я вздохнула. Странный парадокс: вот человек убил с десяток себе подобных — и сразу он известен всем подряд, все писаки с пеной у рта марают бумагу, обсасывая новость, мечтая прославиться на людской желчи; каждый канал телевизора вещает одно и то же разными словами, добавляя кадры съемок из зала суда. Лицо убийцы при этом мелькает каждые две минуты, дабы позволить зрителю вдоволь заплевать экран от злости. Популярность не ниже, чем у эстрадных звезд.
И вот другой человек спас столько же людей. И что? Никто о нем и не заикнется, иной раз и поблагодарить забудут. Это ведь всего лишь его работа.
Как будто спасти жизнь намного легче, чем ее отнять.
В какой-то момент мои мысли о несправедливости прервались. Ничего особенного не произошло, но в то же время что-то изменилось. Во дворе неистово залаял Ахиллес, хрипло, с полувоем-полурыком, когти заскребли по бетону. Только на фоне шума я поняла в чем дело.
В дальней комнате переливался звон глиняного ветряного колокольчика, вроде тех, что висят на дверях магазинов. Тихий, приятный звук, но почему-то вместе с ним в доме появился сырой холод. Посреди жаркого вечера, когда не хочется выходить на улицу из-за духоты. Но это не единственное, что удивило меня.
В дальней комнате не было никаких колокольчиков. Мы никогда не покупали таких украшений.
И звон был совершенно однообразный, словно его воспроизводила какая-то запись.
Остаток времени я просидела на улице, и, едва Рома вышел из душа, метнулась туда, чтобы смыть с себя предрассудки вместе с песком и солью. Действовал этот метод неплохо — добиться от дешевого смесителя постоянной температуры было невозможно, и голова была занята тем, как вовремя повернуть вентиль и не превратиться в рака или ледышку. Водяная взвесь в воздухе пахла Роминым шампунем.
Я бочком вышла из бывшей кладовки, пытаясь не глядя щёлкнуть выключателем. Вопреки всем правилам пожарной безопасности он был в помещении санузла, символически обтянутый пленкой. Пытаясь нащупать кнопку, я вдруг услышала за спиной низкое глухое рычание, и я вздрогнула скорее от неожиданности, чем от страха. Я всегда любила собак и никогда не боялась их. До тех пор, пока они не начинали рычать.
Сначала я подумала, что в дом пробрался чужой пес, решив, что здесь никого нет, а теперь намеревался защищаться. Я ошиблась: это был мой Леська. Он стоял как раз на расстоянии прыжка, оскалив зубы и подняв шерсть на загривке. Два чувства смешались в моей голове: страх перед рычащей собакой и удивление — Ахиллес никогда не кидался и не рычал на тех, кого знал. И уж тем более на меня. Я растерялась.
В недвижимых карих глазах горели тусклые искры.
— Эй, ты чего? — невозмутимым тоном сказала я, словно пес просто ошибся дверью подъезда после прогулки. — Леська, это же я. Иди ко мне.
К моему облегчению он успокоился, едва услышав мой голос. Спрятал зубы, покорно прижал уши к голове и подошел извиняться, как будто обознался случайно. Хвост он на всякий случай прижал к задним лапам и трусовато вилял им. Мягкий розовый язык коснулся моих рук и попытался дотянуться до лица, но я отстранилась. Что-то неладное здесь творится. На всякий случай я обошла любимца сбоку, подальше от зубов.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 26 из 62
