Я не боюсь мышей

Однажды я шел домой, уже не помню откуда, и решил срезать путь через рынок. Я никогда не любил ходить там: слишком шумно, слишком много людей, надо протискиваться через толпу и следить за карманами. Но в тот раз мне было совершенно не до того. Ты знаешь, там возле углового выхода есть палатка со всякой псевдодорогой фигнёй, хозяйничает там пожилой цыган и вокруг ошивается его семейство. Я знаком с этой лавкой, потому что кроме медного золота и стеклянных бриллиантов у него всегда было много разного старья, которое можно найти только на старых свалках. Кирилла там знают хорошо, он любит что-нибудь крутить… Меня видели лишь пару раз. В общем, едва я появился в поле их зрения, с видом человека у которого явно в жизни не все отлично — у них глаз наметанный на такие вещи — они стали потихоньку подтягиваться со своих углов, чтобы оказаться на моем пути. План таков: каждая говорит что-то на свою тему и одна обязательно попадет в цель. «Кто у тебя болеет? Кто болеет, скажи? Я вижу, я могу помочь»…, «Богатым будешь, поди сюда», «От любви страдаешь, порчу навели, позолоти ручку, я и сниму»… У каждого своё. Эти мысли заставляли злиться, я постарался отвлечься, чтобы не сорваться на них. Но как только я приблизился, они вдруг по очереди опустили глаза и поспешно разошлись. Меня это очень удивило, но все мысли тут же куда-то унесло. Последнее время они менялись так стремительно и были так расплывчаты, что я не мог различить ни одного предмета размышлений. И вот тогда-то меня и схватили за локоть. Так неожиданно, что я решил, что зацепился за прилавок и сейчас все посыпется на асфальт, и собрался извиняться. Но никакой это был не прилавок: старая цыганка не могла ходить, она только сидела на стуле в маленьком закутке, куда не дуло сквозняком. Не знаю, кто она и сколько ей лет, но на вид не меньше ста. Я сомневался, что она хоть что-то слышит, а зрение давно поглотила катаракта. Цыганка вцепилась в мой рукав железной хваткой и дергала челюстью, как выброшенная на берег рыба. Я оторопел. Потом понял, что ей, наверное, стало плохо.

— Что-то случилось? — спросил я. Старуха продолжала хлопать беззубым ртом, и я махнул рукой цыгану из палатки.

— Бабочка не может долго жить внутри гнилой плоти! Она бьётся, бьётся, и умрёт, пока шакалы жрут пыльцу с её крыльев… Твои мёртвые глаза пугают тех, кто от тебя зависит… Зачем ты бросаешь их, тебе не стыдно? Шакалы выльют твою душу к собственным ногам, если ты не уйдешь с развилки! Брысь отсюда! Пошел вон! — прошипела она и толкнула меня.

Если бы я знал, если бы я хоть чуть-чуть поразмыслил над её словами… Но я решил, что это просто старческий маразм. Я не видел ни единой связи между предложениями, не то, что между её словами и моей жизнью. А всё было сказано почти буквально. С тех пор я не говорю, что все цыгане мошенники.

Последующие два дня прошли как в тумане. Я помню отдельные картинки, но они тоже расплывчаты, и я не уверен, что из них сон, а что реальность. Я наверное отключился где-то… даже не могу предположить, где. Такое ощущение, что всё это время я не мог разлепить век. Бесконечно долгое время. А потом вдруг пришла ясность происходящего, и я понял, насколько всё хреново.