Я не боюсь мышей

Я начал приходить в себя из-за того, что кто-то слегка встряхнул меня. Сознание разгоралось, как костер: медленно, постепенно включая в себя и обрабатывая детали, впервые за долгое время самостоятельно создавая мысли и эмоции, ещё слабые и едва заметные. А вот тело было погружено в мертвецкий сон. Я не смог даже качнуть головой, чтобы до конца проснуться. Мышцы как будто засыпали песком. Это первое, что я понял. Потом ощутил, что сижу, поджав ноги, и двое людей поддерживают меня за плечи, чтобы не хлопнулся лицом вниз. Дико холодно, даже пар идет изо рта. В шаге от меня стоит чашка с какими-то белыми трубочками разных размеров. И где-то недалеко впереди кто-то ходит взад-вперед, нервно шепча себе под нос. Меня это ужасно раздражало, и я хотел прикрикнуть на него, спросить, где я и что происходит. Но не смог, сил не хватило. Я просто висел, как тряпичная кукла на сушилке. Вокруг было совсем темно, только сбоку улавливался какой-то свет, как из далекого пыльного окна. Этот тип шептал всё громче и громче, но я не мог разобрать слов из-за гула, какой бывает слышен от тяжелой фуры. Единственное, что я мог видеть — это чашка с непонятным содержимым. Когда глаза привыкли к полумраку, я понял, что в ней сложены не трубочки — это кости, я решил, что они собачьи. Когда гул перешел в вибрацию, я заметил, что на дне миски собирается блёклый дым, хотя ничего нигде не жгли. Шепот человека уже стал почти визгливым, но я его не слышал: этот дым заворожил меня, я не мог отвести взгляд, как ни старался. Грудную клетку вдавило внутрь и из-за этого дышать становилось всё тяжелее. В ушах звенело, как будто мне только что взорвали хлопушку на голове, а желудок оказался наполнен какой-то холодной склизкой жижей. Я задыхался, меня душили собственные ребра, которые я уже не мог раздвинуть для вдоха, но я всё равно смотрел на эти белые косточки. Дымка прибывала, как вода в пробитую лодку. Чашка наполнилась до краёв, дым стал плотным и непроницаемым, похожий на грязную воду. Он медленно вылился на пол, как аморфный слизняк, распластываясь и подползая ко мне. Я понятия не имел, что это и откуда оно взялось, но мне стало дико страшно. Я старался не впасть в панику, но всё усиливала моя беспомощность — я всё еще не мог двигаться, болтался на чьих-то руках. Голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные пятна — вдохнуть я уже не мог. Этот тип наконец заткнулся, но я понял это только когда он схватил с пола чашку и ткнул мне прямо в лицо. Я смог разглядеть, что там лежало. Это были кости, но никакие не собачьи. Это был ребенок: там был маленький череп, точно игрушечный… У него не было даже зубов, только голые челюсти. Эти пустые глазницы, что-то поблескивало за ними… Меня словно огрели по затылку. Видимо, адреналин взял свое — я разом обрел контроль над своим телом. Хотя, скорее, это был не я, а моя паника, потому что сначала я рванулся назад, как перепуганный заяц и только потом вспомнил про дыхание. Паника вообще отвратительная штука. Она губит больше людей, чем все болезни вместе. В голове у меня что-то вспыхнуло, а в глазах стало темно, но только на мгновение. Я собрался с силами, собираясь оттолкнуть тех, кто держал меня, и тут в темноте возник детский плач. Я замер, внутри похолодело. Я уже не паниковал, честное слово, я уже обуздал свой страх, но вот соображать перестал. Я слышал, как плачет ребенок, точно слышал, но никак не мог понять, где он.

Потом звук начал таять. То есть, младенец не успокаивался, а его словно кто-то взял и понес в какую-то бесконечно длинную трубу…

Рома ослабил пряжки на браслетах, плотно обхватывавших его руки. Ремни соскользнули, упав на колени.

На внутренней стороне запястий оказались жуткие толстые шрамы, которые вдавались в кожу, как две розовые канавы. Под тонкой, как пленка, кожей были видны голубоватые вены. Едва заметные штрихи нитей, которыми когда-то были зашиты края раны, были похожи на случайные кошачьи царапины.

Я смотрела на шрамы и не знала, как реагировать. Сейчас я вспомнила, что Рома никогда не снимал браслеты; по крайней мере, при мне. А я не замечала этого, ни разу не задалась вопросом, не прячет ли он там что-то, о чем боится говорить. Или не хочет…

Мысль, что во всем виноват именно он, появилась в голове как-то сама собой. Никто не звал ее, не открывал ей двери и не мостил логические ступеньки. Она оказалась из числа тех навязчивых мыслей, которые заявляются без надобности и топчутся в голове с целью что-нибудь спровоцировать. Я старалась не развивать её, но осознание, что всё именно так и есть, строилось помимо моей воли.