Я не боюсь мышей

Сланцы зачерпывали прожаренный песок с обломками сухих веточек, которые впивались в ступни, как острые иглы. До кромки воды оставалось немного, но силы у Ромы закончились возле ржавого бортика, который огораживал некогда отвесный обрыв небольшого холма. Бок его уже был пологим, зализанный волнами прилива, но всё ещё щерился острыми осколками камней. Друг закашлялся, придушенный спазмами, опустился на колени, и его стало рвать. Про себя я автоматически начала ругать недоброкачественное вчерашнее вино, забеспокоилась об отце. Я старалась не подавать виду, но, сидя на корточках рядом с Ромой и придерживая его за плечо, я чувствовала себя очень растерянно и неловко. Я ему сочувствовала, но ничем не могла помочь. Тело парня постоянно сотрясала судорожная дрожь, он не переставал кашлять, и в голову мне вдруг пришла нелепая смерть Бона Скотта. Я с тревогой обернулась, заглядывая Роме в лицо, и тут же вздрогнула сама. По его шее и подбородку текла густая черная жижа, тянувшаяся с губ к песку. Рома не давился ею, а силился отторгнуть, но ему это не удавалось. В тот самый момент, когда я уже почти вспомнила прием, которым выталкивают попавшую в дыхательное горло пищу, черная жидкость вырвалась из его рта целым потоком, неся с собой непонятно как оказавшиеся там колотые куски гравия, битое стекло и даже иглы. Видимо, они поранили его, потому что в уголках губ пузырилась кровь.

Первое, что попытался сделать мой мозг — это проснуться. Или нащупать «потолок» сна. Нечто, похожее на плотную паутину над головой. Наваждение длилось только секунду, а потом я поняла, что всё это реальность. От которой никуда не деться и не сбежать. Незримый камень опустился на плечи непосильной ношей.

Когда мы, наконец, вернулись в машину, Рома выглядел немного лучше. Его рубашка была безнадежно испачкана кровью, всё еще бежавшей по подбородку, но дыхание почти выровнялось, цвет лица из воскового стал человеческим, хоть и бледным. Вид на первый взгляд был всё-таки жутким, и я предприняла на мой взгляд верное решение: сняла его окровавленную рубашку и вытерла ею лицо друга. Рома двигался как сомнамбула, но касания заставили его прийти в чувство. Он отпрянул назад и встряхнул головой, ловя ускользающее сознание.

На мою руку упала горячая капля. Всё это время я была слишком сосредоточена на своем внутреннем состоянии, и не замечала, что картинка перед глазами плывёт от слёз. Я нетерпеливо размазала их по лицу ладонью. Саможаление — самое вязкое болото, в которое можно попасть, и опасно оно как раз тем, что нам нравится барахтаться в его гнилой воде.

— Ром? — робко произнесла я.

Я сидела в песке на коленях, и сухие веточки кололи мне кожу. Рома посмотрел на меня сверху вниз неузнавающим взглядом. Он зажмурил глаза, вновь открыл их, и странная пелена тумана прошла.

— Испугалась? — хрипло спросил друг. — Сказал же: не лезь ко мне.

— Что это было?

— Аллотриофогия… Меня всегда пугала эта ерунда, хотя ничего опасного в ней нет. Это побочный эффект воздействия мёртвой энергии.

— У тебя кровь идёт изо рта, может есть и внутреннее кровотечение. По-моему это очень опасно.

— Порезы на деснах и губах. Они быстро заживают. Аллотриофогия редкое явление, всё, что о ней известно, можно уместить в трёх-четырёх предложениях. Но главное: самые серьёзные травмы, которые она может нанести — это порезать что-нибудь во рту. Не знаю, почему. Но сам факт аллотриофогии — это паршиво.

— Почему?

— Там в подвале катушка с мёртвой энергией. Сама по себе она возникнуть не могла. Из-за этого Ахиллес взбесился, — Рома вздохнул и взялся за голову. — Я ничего об этом не знаю. Просто прими как данность, ладно?

— Мою собаку разорвало пополам неизвестно что, а перед этим она меня чуть не сожрала. А теперь Ахиллес жив, — с упрёком начала я. — Сейчас ты рассказываешь мне о существовании того, во что поверить просто невозможно, тебя вырвало битым стеклом. Принять как данность? О чем ты?

Повисла пауза. Парень поднял голову и теперь водил пальцами по шуршащей щетине на подбородке. Он смотрел на меня с каким-то просящим выражением.

— Ахиллес умер, — коротко сказал он.

За грудной клеткой вдруг ожили самые большие на свете башенные часы и начали отбивать полдень. Дышать от этого стало тяжело, в горле появился скользкий ком. К камню, угнездившемуся на моих плечах, добавилось ещё несколько тонн. Как всегда это бывает, я не могла поверить в смерть своего питомца, прожившего рядом самые яркие моменты в его жизни. Вся эта вакханалия чувств медленно, но неумолимо покрывалась пеленой сосущего ужаса: я точно помнила, как Ахиллес поднял голову и подобрал лапы. Но гораздо больше меня пугало другое. Ведь той ночью, среди чудовищного шума проснулся только Рома.

— Моя семья тоже? — спросила я срывающимся голосом.

— Нет, ты что, — произнес Рома с такой укоряюще-жизнерадостной интонацией, что я вздрогнула. — С ними всё нормально. Они ведь спали.

— Саша была холодной… совсем, — сказала я, не зная, чему верить.