Я не боюсь мышей

— И твои родители тоже… Я не знаю, почему так получается. Никто не знает. Но когда человек спит, на него никакая энергия не действует. Тигр говорил, что это как-то связано с работой сознания.

— А мы? Мы ведь не спали?

— Нет. Если бы я не вытащил тебя из подвала, быть тебе на месте Ахиллеса, — Рома сложил руки в замок, а потом вдруг обернулся, заглядывая в салон машины. Он взял с сиденья свой браслет. — Действие мёртвой энергии чем-то похоже на гипноз, только оно гораздо мощнее. В голове появляются какие-то мысли, очень навязчивые и убедительные. Люди, которых называют проницательными, легко поддаются любому влиянию, не могут сопротивляться этим позывам. И попадают в самое жерло вулкана. Я думал, ты принадлежишь к их числу, но теперь запутался. Всё время активности катушки, даже самый её пик, ты была в сознании. Ты всё помнишь. И при этом не последовала зову. Такое ощущение, словно ты его толком и не слышала.

Я напомнила ему о своём состоянии. Сейчас мне казалось, что в какой-то момент я выскользнула из собственного тела, и в голову вклинились чужие мысли, управляемые какой-то извращенной логикой. Будь я в своём уме, я бы захлопнула за псом (за своим любимым, но уже мёртвым псом) дверь и пошла бы будить отца. Любая нормальная девушка поступила бы так. Но я зачем-то пошла открывать ему подвал… И ещё этот поезд. Гул был и вправду похож на вибрации мощного состава, но как мне могло прийти в голову, что кто-то проложил рельсы в фундаменте? Едва ли это можно назвать адекватным состоянием.

— В таком случае ты обезумела бы, как Леська, — Рома опустил голову. Он тоже любил мою собаку. — Собаки очень чувствительны ко всем энергиям. И ещё лошади. Они иногда шарахаются вроде ниотчего, знаешь, — последние две фразу парень сказал в пустоту. — А я остался жив потому что меня защищает вот это, — в руках он мял кожаный ремешок. — Понятия не имею, как связаны Шотландия, Скандинавия и места обитания славян, но их узоры во многом схожи и очень точны. Каждая чёрточка имеет своё значение. Но принцип в одном: живая и мёртвая энергии находят в них свой вход и выход. Не знаю, как эти люди до этого додумались, и куда делась вся информация, но узоры работают. Нельзя сказать, что браслеты делают меня неуязвимым: я всё вижу, слышу и чувствую, но могу этому сопротивляться, — Рома поведал об этом буднично и спокойно, словно рассказывал о погоде.

Надеюсь, со временем и я смогу также относится ко всему этому ужасу.

Он снова заглянул в салон, что-то ища на задних сиденьях.

— У меня оставались бутылки с водой, — хрипло поведал парень. — Ты убрала их?

— Они все были пустые, — автоматически ответила я.

— Если что-то здесь лежит, значит, оно нужно. Не могли быть все пустыми.

— Если ты хочешь пить, мы можем проехать по шоссе ещё немного. Впереди есть посёлок.

Рома ущипнул себя за переносицу.

— Я не могу вести машину. У меня кружится голова.

Я испытующе посмотрела не него.

— Опять скажешь, что так и надо?

— Нет… я не знаю. Слушай, сразу за холмом я видел торговую палатку. Кажется, они продают не воду, но она у них всегда есть для себя. Просто заплати им побольше, это всё-таки торговцы. Бумажник в барсетке… Сходишь сама, ладно?

Я сжала губы. Мне не хотелось оставлять его одного в таком состоянии. Хоть Рома и говорил, что всё в порядке, я сомневалась в этом. Здравый смысл заставлял меня сомневаться.

К тому же Рома стал для меня своего рода спасательным кругом. Он единственный, кто мог разобраться и оградить меня от опасности. Меня и мою семью.

— Хорошо.

Я поднялась и отряхнула песок с колен. Ноги уже успели затечь и противно ныли. Денег у Ромы я брать не стала, понадеявшись, что хватит тех, что были у меня. Парень не заметил: он словно забыл о моём присутствии, молча глядя куда-то на горизонт.

Дорога колыхалась в густом душном мареве, поднимавшемся от асфальта и земли. Раскалённое добела небо было похоже на перевернутую плоскую тарелку.

Рома не ошибся насчет палаточника — тот продал мне бутылку втридорога, но это было неважно. Уже по возвращении я заметила, что мой друг уже не сидит на краю водительского сиденья: все двери были закрыты, а его нигде не было видно. Я прибавила шагу, надеясь, что он просто решил прогуляться по берегу или сидит на капоте, как он любит это делать. Вот гребешки волн, облизывающих песок, уже появились в поле зрения, но пляж был пуст, если не считать нескольких жирных чаек, похожих на подушки с тонкими лапками. На умирающем в воде пирсе тоже никого не было. Страх уже тянул вниз всё моё нутро, но я уже достаточно приблизилась к форду, чтобы слышать играющую внутри музыку. Голос Тилля Линдеманна, мелодичный, но как всегда с издевкой, громыхал на ломаном английском, коверкая песню Ramones, PetCemetery. Я выдохнула про себя, решив, что можно на время расслабиться. Но я ошиблась.