Я не боюсь мышей

Салон автомобиля был задымлен до невозможности, лишь где-то в середине вспыхивал и гас маленький алый огонёк. Я распахнула дверцу и засидевшийся дым потянулся на волю. Рома сидел в откинутом водительском кресле, запрокинув голову, выпускал серые струи воздуха в потолок машины. Это была его манера: почему-то он любил смотреть, как дым растворяется над головой, как его уносит ветер. Парень был по-прежнему без рубашки, и две цветные татуировки на его теле — странный рисунок, отдаленно напоминавший цветок в разрезе, и запутавшийся в розах сатир с перекошенной рожей, — казались ужасно грубыми. Именно сейчас, раньше я этого не замечала. Под первой было написано «abstractumproconcreto», а под второй — «quantumsatis». Я не знала, что это значит, но едва ли это имеело значение.

— Какого чёрта ты делаешь? — прикрикнула я на друга.

Напряжение дало себя знать, и сейчас мне дико хотелось только одного: сорвать на ком-то раздражение. Я понимала это, но Рома заслужил.

Понятия не имею, зачем ему было нужно закрываться в машине и сжигать вокруг себя весь кислород, но надеюсь, он опровергнет мои домыслы.

— Прекрати орать, — примерно так же люди обычно говорят «отвяжись». — Я не выдержал, — он махнул сигаретой в руке. — Не могу держаться больше. Крышу рвёт. У тебя всё в порядке?

Я пропустила его слова мимо ушей.

— Зачем ты закрылся в машине? Ты вообще больной?

Он, наконец, поднял на меня глаза.

— Просто закрылся. Тебе это мешает чем-то?

— Ты вот так легко хотел решить все проблемы, да? Просто задохнуться в своей машине?

На лице парня появилось искреннее непонимание. Была ли это отточенная актерская игра или настоящее удивление, я не знала. Истерика настойчиво твердила первую версию.

Рома несколько секунд разглядывал моё, должно быть, перекошенное лицо, затем, откинулся в кресле ещё сильнее, пытаясь увидеть задние стекла. Недоверчиво коснулся рукой ближнего, оглянулся на противоположное.

— Я думал, что открыл их.

— Ты говоришь это так, словно забыл полить цветы или покормить рыбок, — срывающимся голосом крикнула я. — Куда делась вся твоя грация, Рома? Ты даже убедительно врать разучился!

Я чувствовала подкатившие к горлу бессильные слёзы, но изо всех сил старалась удержать их.

— Тебе голову припекло, что ли? — нервно бросил парень. — Возьми себя в руки…

Я оборвала его на полуслове.

— Держи, — я просила пластиковую бутылку с водой ему на колени. — Можешь утопиться, если хочешь.

После этих слов я развернулась и пошла к пирсу. Почему-то в тот момент мне не пришла в голову мысль, что ржавые остовы могут в любой момент рухнуть. Мне просто надо было куда-то идти, чтобы не стоять на месте.

— Нормально нельзя было дать? — Рыкнул друг. — Успокоишься — возвращайся! Домой поедем, — последнюю фразу он произнес тихо, скорее для себя, и я не услышала её.

Какое-то время я стояла на выщербленных бетонных плитах пирса, облокотившись на перила, и боролась с истерическими всхлипами. Они сдавливали мне горло, мешая дышать и вырывая воздух из лёгких. Не знаю, сколько прошло времени, может десять минут, а может и пару часов. Я даже не уловила тот момент, когда истерика окончательно погасла: к тому моменту моё внимание и мысли были всецело поглощены морем. Я следила за бликами на его поверхности, вдали похожей на жидкое зеркало. Чуть ближе оно превращалось в бездонный синий колодец необъятных размеров. Потом я вдруг отвлеклась на звук двигателя проезжающей по шоссе машины, который затихал, затихал, исчез. Осталось лишь тихое дыхание моря: размеренное, живое. Были еще удары сердца — уже спокойные, не грозящие выдавить само сердце через грудную клетку. Я попыталась заполнить лёгкие воздухом до отказа, ощутив запах соли, мокрого песка и чуть затхлого душка гниющих водорослей. Вдох получился каким-то нерешительным, прерывистым.

Шум волн очень напоминал дыхание какой-то исполинской рептилии, бока которой при вдохе шуршали о ракушки и песок. Этот звук был, пожалуй, единственным, который я слышала: он поглощал все остальные как губка, изредка пропуская самые громкие. Берега видно не было: пирс скрывал его своей серой спиной. С того места, где я стояла было видно только воду — и ни кусочка земли. Полюбоваться можно было разве что бликами волн, таких же ярких и ослепительных, как само солнце, да прогулочной яхтой на горизонте. Я смотрела на чистое, карикатурно-синее небо и море, казалось, покрытое серебряной чешуёй. «У них нет памяти», — мелькнула у меня в голове странная, но оптимистичная мысль.