Якорь

— Дом всегда был не просто зданием, не просто школой, не просто домом для всех своих жильцов. Дом был разумным существом. И Дом был якорем — тем, что держит Изнанку и соединяет ее с Наружностью. Он существовал в двух мирах сразу, выполняя функцию моста, создавая связь между ними, дающую некоторым возможность проникать в изнаночный мир. Все коридоры Дома вели на Изнанку, нужно было только набраться смелости, чтобы туда пойти. Любой мог стать ходоком, хватило бы искреннего желания принять Дом в себя, поверить в него, чтобы и Дом тебя принял. Не все хотели. Или не все хотели достаточно сильно. Многих на самом деле держало что-то, оставшееся в Наружности: семья, какие-то знакомые, что-то еще, я не знаю. Многие банально боялись Дома. Предпочитали закрывать глаза на приглашающе распахнутые двери, игнорировать нужные повороты. Боялись того, что Дом изменит их, искорёжит и сожрёт. Сфинкс был среди них: Дом звал его, предлагал выбор, но тот каждый раз упрямо отворачивался. Неправда, что Дом был монстром, как считал Сфинкс, неправда, что Дом заставлял нас, ходящих на Изнанку, делать что-то против воли, каждый выбирал сам. И я тоже выбрал сам. После нашего выпуска Дом снесли, он исчез из наружного мира. Кто-то или что-то должно было стать новым якорем. Всё просто. Как только я откажусь от своего выбора и отпущу Сфинкса, якорь будет разрушен. Этот мир окончательно разорвет связь с Наружностью. Я даже не могу предположить, что случится со Спящими, потому что никто и никогда не был в таком состоянии до них. А ты — как создание Изнанки — никогда не сможешь вернуться к Сфинксу. Всё очень просто.

Он замолк и с тоской подумал, что его ужасно утомила такая долгая речь. Всё-таки он слишком давно ни с кем не говорил. Русалка продолжала безмолвно смотреть перед собой, никак внешне не отреагировав на его рассказ. Тишина прерывалась лишь далёкими звуками просыпающегося Леса. Слепой прислушался к молчанию Русалки — оно не было удивленным или испуганным, она всё так же сердилась на него, как на маленького упрямого ребенка, и это выбивало из колеи посильнее любых криков и споров. Слепой тоже молчал, не желая бросать слова в пустоту: если ты хочешь что-то сказать, оно скажется само. А если ты говорить не хочешь — никакие, даже самые точные и сильные слова не вытащат из тебя ничего важного. Поэтому Слепой молчал и слушал ночь. Он уже знал всё, что предложит ему Русалка. Он давным-давно продумал все варианты, а теперь давал ей время сделать то же самое.

Когда за стенами хижины послышалось громкое уханье филина, Слепой вздрогнул и медленно поднялся, стараясь не шататься от слабости, и протопал к столу, где стоял кувшин с водой. Жажда уже давно мучила его, но не хотелось тревожить Русалку раньше времени. А теперь он почуял, что она приняла решение и готова его озвучить. Возможно, предстоит новый виток спора, так что напиться не помешает.

— Ты можешь сделать якорем кого-то еще? — хриплый от долгого молчания голос был не похож на тихий голосок Русалки. В нем звучала странная боль и одновременно радость от какой-то идеи.

— Нет.

— Что это значит?

— Никто не знает, как это всё работает.

— Ты знаешь, просто не говоришь. Не хочешь.

В звенящей тишине Слепой тенью просочился к распахнутому окну. Его силуэт в лунном свете казался гротескной карикатурой — слишком худой, слишком тонкий, длинный и какой-то потусторонний, он походил на кривое дерево, сбросившее листву. Слепой всегда был тайной, нечитаемой книгой со склеенными от времени и сырости страницами, запертой дверью с заржавевшим замком и без ключа. Никто и никогда не разгадает его, даже если он сам этого пожелает.

— Я уже сказал, — он знал, что от Русалки будет очень сложно избавиться, он и так уже сказал слишком много.

— Если ты уйдешь, что будет с Изнанкой?

— Ничего. Она продолжит существовать как замкнутый в себе мир.

— Что будет со Спящими?

— Не знаю. Я же сказал.

— Они умрут? Исчезнут? Проснутся? Будут жить в Наружности?

— Чёрт возьми, не знаю. Всё это и еще тысяча вариантов. Я устал.