Фандом: Дом, в котором. Судорожный вздох опалил лёгкие. Захлебнувшись стоном, он рывком сел на кровати и в тот же миг согнулся пополам от выкручивающей все нервы боли: правую руку прошивало короткими частыми импульсами. Длинные нечесаные волосы занавесили узкое лицо, спрятав незрячие глаза. Обычно он был равнодушен к физической боли, попросту не замечая ее, а уж на Изнанке-то и подавно, но не в этом случае. От этой боли отрешиться не удавалось никогда.
33 мин, 5 сек 4806
Да. Он очень устал. От сегодняшнего дня, от боли, от вопросов, от своего неумения прямо на них отвечать. От ответственности за всех ушедших с ним. То, что он провернул во время выпуска, уведя за собой прыгунов и ходоков, вообще было беспрецедентным. Одиночки уходили на Изнанку всегда, но массового переселения не задумывал и не осуществлял никто. Поэтому Слепой не знал, что случится с прыгунами, спящими в Наружности, не мог с уверенностью сказать, что будет с ходоками, с Русалкой, с ним самим. Изначально он полагал, что сможет перевести их всех целиком, не сразу, со временем. Но когда он месяц отлёживался в норе, не в состоянии принять человеческий облик после перевода Ральфа, осознал, что одному это не под силу. Даже ему. Из тех, кто мог бы помочь, Лорд был еще слишком слаб, а Рыжий остался в Наружности. Не так-то много ходоков оказалось в его распоряжении. И теперь, при угрозе исчезновения якоря, он не мог точно ответить ни на один вопрос Русалки. Эти вопросы в принципе были из серии незадаваемых и безответных, как Старые Сказки. Прежде он всегда полагался на свое чутьё, ощущая законы Леса кожей, всей сутью своей, зная, как заставить их работать на себя, как изменить реальность, подчинить ее. Но относительно разрушения основ мира чутьё молчало, лишь тревога чесалась чужим взглядом в затылок, да шерсть вставала дыбом на загривке. Русалка права: он обычный человек, хоть и оборотень, его сил не хватит навечно, когда-нибудь он просто сломается и растворится в Лесу, раньше или позже. Учитывая эмоциональную природу якоря — скорее раньше. И какой отдачей при этом шарахнет в Сфинкса, он тоже не знал.
Слепой продолжал стоять у окна, и казалось, что он напряженно вглядывается-вслушивается в чернеющий невдалеке Лес. Может, так и было. А может, он погрузился в свои мысли. Русалка молча собралась и ушла так же незаметно, как делала всегда. Она, как обычно верно, поняла, что это конец разговора. По крайней мере, на сегодня. Да, она добилась именно того, чего хотела. Зародила в Слепом сомнение, маленькую, звенящую колокольчиком мысль, что он учел не все варианты. Слепой досадливо поморщился: осознание того, что он разучился правильно оценивать людей, не было приятным.
— Он мучается. — Сфинксу не нужно было объяснять, кто этот «он». Хоть эти слова и стали первыми за пять лет, прямо сказанными о Слепом, но тон Русалки и ударение на местоимении не оставляли сомнений. — Каждый год, каждый день, каждый миг он тащит на себе огромный груз, который медленно лишает его рассудка. С каждой нашей встречей он становится слабее и тоньше, прозрачнее, словно растворяется. — Она ненадолго замолчала, внимательно следя за его реакцией. Сфинкс смотрел куда-то в ее макушку, ничего не говоря. — Скажи мне, что именно сковывает вас двоих такими прочными цепями, способными удержать рядом два мира? Скажи, Сфинкс, потому что от него я никогда не добьюсь ответа на этот вопрос.
Сфинкс склонил голову, пряча глаза. Вот и пришел тот миг, когда ему придется перестать зарываться головой в песок и признать правду. Он не был удивлен. В глубине души он давно догадывался, что именно произошло после выпуска и уничтожения Дома и какая роль во всём этом отведена Слепому. В последнее время всё чаще он малодушно пытался оправдать теми событиями свое решение уйти: так бывало в моменты, когда он начинал сомневаться в правильности своего поступка. Иногда ему действительно казалось, что он не сам сделал тот выбор, а выбор был сделан за него, чтобы они со Слепым оказались по разные стороны реальности, чтобы Дом, в каком бы то ни было качестве, продолжал выполнять свою функцию коридора между мирами. Единственное, чего он не знал и не предполагал, это того, что Слепой продолжает платить Изнанке. И он трусливо надеялся, что никто и никогда не затронет эту тему. Надеялся, что вечный друг рассчитался со всеми долгами и свободен, как всегда и мечтал.
— Я не могу сказать наверняка. Есть только предположение. И я сам не уверен.
— Расскажи. Ты же знаешь, когда отпускаешь мысли вовне, облекая их в слова, становится проще понять даже самую запутанную ситуацию.
Так было всегда: когда Сфинкс не мог найти ответ на мучающий его вопрос, Русалка сворачивалась комочком у его бока, засунув маленькие ладошки под рубашку на спине, и выслушивала сбивчивый поток мыслей. И становилось легче, как будто спутанный моток ниток в умелых руках превращался в аккуратный клубок. Глубоко вздохнув и закрыв глаза, он начал говорить:
Слепой продолжал стоять у окна, и казалось, что он напряженно вглядывается-вслушивается в чернеющий невдалеке Лес. Может, так и было. А может, он погрузился в свои мысли. Русалка молча собралась и ушла так же незаметно, как делала всегда. Она, как обычно верно, поняла, что это конец разговора. По крайней мере, на сегодня. Да, она добилась именно того, чего хотела. Зародила в Слепом сомнение, маленькую, звенящую колокольчиком мысль, что он учел не все варианты. Слепой досадливо поморщился: осознание того, что он разучился правильно оценивать людей, не было приятным.
— Он мучается. — Сфинксу не нужно было объяснять, кто этот «он». Хоть эти слова и стали первыми за пять лет, прямо сказанными о Слепом, но тон Русалки и ударение на местоимении не оставляли сомнений. — Каждый год, каждый день, каждый миг он тащит на себе огромный груз, который медленно лишает его рассудка. С каждой нашей встречей он становится слабее и тоньше, прозрачнее, словно растворяется. — Она ненадолго замолчала, внимательно следя за его реакцией. Сфинкс смотрел куда-то в ее макушку, ничего не говоря. — Скажи мне, что именно сковывает вас двоих такими прочными цепями, способными удержать рядом два мира? Скажи, Сфинкс, потому что от него я никогда не добьюсь ответа на этот вопрос.
Сфинкс склонил голову, пряча глаза. Вот и пришел тот миг, когда ему придется перестать зарываться головой в песок и признать правду. Он не был удивлен. В глубине души он давно догадывался, что именно произошло после выпуска и уничтожения Дома и какая роль во всём этом отведена Слепому. В последнее время всё чаще он малодушно пытался оправдать теми событиями свое решение уйти: так бывало в моменты, когда он начинал сомневаться в правильности своего поступка. Иногда ему действительно казалось, что он не сам сделал тот выбор, а выбор был сделан за него, чтобы они со Слепым оказались по разные стороны реальности, чтобы Дом, в каком бы то ни было качестве, продолжал выполнять свою функцию коридора между мирами. Единственное, чего он не знал и не предполагал, это того, что Слепой продолжает платить Изнанке. И он трусливо надеялся, что никто и никогда не затронет эту тему. Надеялся, что вечный друг рассчитался со всеми долгами и свободен, как всегда и мечтал.
— Я не могу сказать наверняка. Есть только предположение. И я сам не уверен.
— Расскажи. Ты же знаешь, когда отпускаешь мысли вовне, облекая их в слова, становится проще понять даже самую запутанную ситуацию.
Так было всегда: когда Сфинкс не мог найти ответ на мучающий его вопрос, Русалка сворачивалась комочком у его бока, засунув маленькие ладошки под рубашку на спине, и выслушивала сбивчивый поток мыслей. И становилось легче, как будто спутанный моток ниток в умелых руках превращался в аккуратный клубок. Глубоко вздохнув и закрыв глаза, он начал говорить:
Страница 6 из 10
