Это напоминает глаз. Белое горящее око, лишённое век, уставившееся в пустоту…
35 мин, 24 сек 1881
А уже после, когда к странным хрюкающе-лающим звукам добавились шаги, у меня отлегло от сердца — Сашка, наверное, вернулся. Опять, мож, что с желудком, не донёс до сортира.
Я нашарил босыми ступнями меховые унты у кровати, накинул на плечи ватник и побрёл навстречу моему товарищу. Кинув беглый взгляд в окно, понял, что на улице поздняя ночь, снега не было, зато была видна россыпь сверкающих звезд на небе, во главе с белой глянцевой луной. Зевая, отворил дверь и вышел наружу, ожидая увидеть Сашку.
Облокотился на дверь, закурил, вслушиваясь в звуки. Судя по всему, блюёт бедняга так, будто его наизнанку выворачивает вместе с внутренностями.
В темноте я плохо вижу, но тут сразу неладное заподозрил. Как только Сашка вырулил на своих двоих из-за поворота, понял, что что-то тут не так.
Что и не Сашка это вовсе. Незнакомец горбился, правой рукой держался за стену, а левой вроде как и не было — рукав свободно болтался из стороны в сторону при каждом шаге. А когда он сделал ещё пару шагов, попадая в радиус света под козырьком, у меня кольнуло сердце.
Увиденного было вполне достаточно, чтобы скакнуть обратно в дом, захлопнуть дверь, щёлкнуть щеколдой и прижаться к двери спиной.
Красная россыпь крови на замызганном кителе. Нога перекушена, оттуда и хромота, вывернута под неестественным углом и тоже кровоточит. На голове шапка нахлобучена по самые глаза, которые словно яблоки, на выкате.
Я ожидал, что незамедлительно последует удар в дверь, за ним ещё и ещё, сдержать которые я не смогу, но всё было тихо. Даже решился сделать пару шагов, погасить свет, дабы с улицы меня не было видно. И как только я это сделал, сразу разглядел два сияющих огонька по ту сторону стекла. Носом незнакомец прижался к окну, вдавливаясь в него с такой силой, что ноздри задирались кверху. Пальцами одной руки он барабанил по стеклу, но этот звук не был слышим на фоне утробного дыхания и свиста, с которым он вбирал воздух. Выдыхал он тоже глухо, забрызгивая мгновенно запотевшее стекло слюной.
Чувства, обуревающие меня, я уже испытывал не раз в своей жизни. Это когда ты стоишь с ружбайкой напротив медведя и знаешь, что у тебя лишь пара секунд на решение. А коли выстрелишь — либо ты его сразу, либо потом он тебя. Ощущение, когда все на взводе, и одно твоё действие спровоцирует ряд других. Фатальных, может быть.
Пасть у незнакомца была разорвана в клочья, губы истрескались в кровь, а за ними жёлтые гнилые зубы. Бледный, и словно с коркой льда на лице. На кителе нашивка какая-то, я приглядываться особо не стал. Служу Советскому Союзу, ага…
Он давил на стекло с такой силой, что я мог ожидать увидеть в любой момент расползающиеся по нему трещинки. Маленькие, но растущие с каждым мгновением. А затем массив стекла осыпается вниз.
Но этого не произошло, спас ситуацию поезд, с громким гулом промчавшийся мимо. Хрюкающий бес отвлёкся от стекла, отпрянул и устремил сверкающие глаза на движущийся по рельсам состав. Его будто заворожило зрелище крутящихся на шестернях колёс, глаза округлились, накалились прильнувшей к ним кровью, а я только и ждал того. Как только незнакомец отвернулся, я, быстро согнувшись, заполз под стол. Стул подвинул так, чтобы меня было заметно как можно меньше, если он таки ворвётся внутрь, головой прильнул к стене. Повреждённая годы назад нога болела, сустав ныл, а кости нещадно драло. Я всячески старался не обращать на это внимание, но с каждой минутой, проведённой в столь неудобной позе, удавалось это всё хуже.
Сердце долбилось где-то в районе колена, а голова полностью отключилась. Стена, разделяющая меня и бушующую зиму, почти не сдерживала напор холода, спасал только тлеющий обогреватель, который и в обычные-то дни не всегда помогал. Я ощущал себя спринтером, пробежавшим свою дистанцию, а сейчас ожидающим заслуженный покой.
Хрюканье постепенно прекратилось, и снова вернулся тягостный туман сновидений.
Утром пели птицы, а я матерился через слово. Иначе и быть не могло — нога еле разгибалась, опухла и болела. О нормальном передвижении можно было забыть на время — хоть до кровати добрался, и то слава богу. Голова болела, как с бодуна, шея не поворачивалась — всё же не для моего возраста по полу ползать, да ночевать, где придётся.
Днём, при свете солнца, воспоминания о ночном госте смазались и вовсе не пугали. Всё же не в полнейшей изоляции живём — и сюда нога человеческая могла дойти. Непривычно, конечно, но бывает-то всякое. Мало ли, бомжа какого побили, вот он и лазает тут.
Дремал весь день, то просыпался, глядел в окно, в попытке определить время, и снова проваливался в обморочный сон. Туда и обратно — помногу раз. Как при ознобе — вроде и спишь, а вроде и нет. В минуты бодрствования у меня даже появлялось желание поговорить с кем-либо, нарушить эту звенящую тишину, но надежда, что Сашка возвратится сегодня, таяла с каждым часом, когда темнота постепенно заполняла собой всё, вместе с растущей тревогой и беспокойством.
Я нашарил босыми ступнями меховые унты у кровати, накинул на плечи ватник и побрёл навстречу моему товарищу. Кинув беглый взгляд в окно, понял, что на улице поздняя ночь, снега не было, зато была видна россыпь сверкающих звезд на небе, во главе с белой глянцевой луной. Зевая, отворил дверь и вышел наружу, ожидая увидеть Сашку.
Облокотился на дверь, закурил, вслушиваясь в звуки. Судя по всему, блюёт бедняга так, будто его наизнанку выворачивает вместе с внутренностями.
В темноте я плохо вижу, но тут сразу неладное заподозрил. Как только Сашка вырулил на своих двоих из-за поворота, понял, что что-то тут не так.
Что и не Сашка это вовсе. Незнакомец горбился, правой рукой держался за стену, а левой вроде как и не было — рукав свободно болтался из стороны в сторону при каждом шаге. А когда он сделал ещё пару шагов, попадая в радиус света под козырьком, у меня кольнуло сердце.
Увиденного было вполне достаточно, чтобы скакнуть обратно в дом, захлопнуть дверь, щёлкнуть щеколдой и прижаться к двери спиной.
Красная россыпь крови на замызганном кителе. Нога перекушена, оттуда и хромота, вывернута под неестественным углом и тоже кровоточит. На голове шапка нахлобучена по самые глаза, которые словно яблоки, на выкате.
Я ожидал, что незамедлительно последует удар в дверь, за ним ещё и ещё, сдержать которые я не смогу, но всё было тихо. Даже решился сделать пару шагов, погасить свет, дабы с улицы меня не было видно. И как только я это сделал, сразу разглядел два сияющих огонька по ту сторону стекла. Носом незнакомец прижался к окну, вдавливаясь в него с такой силой, что ноздри задирались кверху. Пальцами одной руки он барабанил по стеклу, но этот звук не был слышим на фоне утробного дыхания и свиста, с которым он вбирал воздух. Выдыхал он тоже глухо, забрызгивая мгновенно запотевшее стекло слюной.
Чувства, обуревающие меня, я уже испытывал не раз в своей жизни. Это когда ты стоишь с ружбайкой напротив медведя и знаешь, что у тебя лишь пара секунд на решение. А коли выстрелишь — либо ты его сразу, либо потом он тебя. Ощущение, когда все на взводе, и одно твоё действие спровоцирует ряд других. Фатальных, может быть.
Пасть у незнакомца была разорвана в клочья, губы истрескались в кровь, а за ними жёлтые гнилые зубы. Бледный, и словно с коркой льда на лице. На кителе нашивка какая-то, я приглядываться особо не стал. Служу Советскому Союзу, ага…
Он давил на стекло с такой силой, что я мог ожидать увидеть в любой момент расползающиеся по нему трещинки. Маленькие, но растущие с каждым мгновением. А затем массив стекла осыпается вниз.
Но этого не произошло, спас ситуацию поезд, с громким гулом промчавшийся мимо. Хрюкающий бес отвлёкся от стекла, отпрянул и устремил сверкающие глаза на движущийся по рельсам состав. Его будто заворожило зрелище крутящихся на шестернях колёс, глаза округлились, накалились прильнувшей к ним кровью, а я только и ждал того. Как только незнакомец отвернулся, я, быстро согнувшись, заполз под стол. Стул подвинул так, чтобы меня было заметно как можно меньше, если он таки ворвётся внутрь, головой прильнул к стене. Повреждённая годы назад нога болела, сустав ныл, а кости нещадно драло. Я всячески старался не обращать на это внимание, но с каждой минутой, проведённой в столь неудобной позе, удавалось это всё хуже.
Сердце долбилось где-то в районе колена, а голова полностью отключилась. Стена, разделяющая меня и бушующую зиму, почти не сдерживала напор холода, спасал только тлеющий обогреватель, который и в обычные-то дни не всегда помогал. Я ощущал себя спринтером, пробежавшим свою дистанцию, а сейчас ожидающим заслуженный покой.
Хрюканье постепенно прекратилось, и снова вернулся тягостный туман сновидений.
Утром пели птицы, а я матерился через слово. Иначе и быть не могло — нога еле разгибалась, опухла и болела. О нормальном передвижении можно было забыть на время — хоть до кровати добрался, и то слава богу. Голова болела, как с бодуна, шея не поворачивалась — всё же не для моего возраста по полу ползать, да ночевать, где придётся.
Днём, при свете солнца, воспоминания о ночном госте смазались и вовсе не пугали. Всё же не в полнейшей изоляции живём — и сюда нога человеческая могла дойти. Непривычно, конечно, но бывает-то всякое. Мало ли, бомжа какого побили, вот он и лазает тут.
Дремал весь день, то просыпался, глядел в окно, в попытке определить время, и снова проваливался в обморочный сон. Туда и обратно — помногу раз. Как при ознобе — вроде и спишь, а вроде и нет. В минуты бодрствования у меня даже появлялось желание поговорить с кем-либо, нарушить эту звенящую тишину, но надежда, что Сашка возвратится сегодня, таяла с каждым часом, когда темнота постепенно заполняла собой всё, вместе с растущей тревогой и беспокойством.
Страница 5 из 10
