— Кем это напечатано? — Это печатала сама жизнь. А жизнь — ты знаешь — очень смешливая дама…
10 мин, 53 сек 3483
Игнорировать бытовой момент, столь простую, слишком простую причину преступления настоящий профессионал не имел права. Подобные убийства, как показывала многолетняя практика опытного полицейского, чаще всего не имеют ничего общего с запутанными схемами из романов Агаты Кристи или Конан Дойла.
Следователь задал себе вопрос: мог бы тот самый фармацевт под влиянием аффекта совершить убийство? Вполне. Но прошёл почти месяц со времени потопа, вызвавшего врыв ярости человека, стены в квартире которого стали напоминать живописные водопады с открыток, раскупаемых туристами. Значит, если он и совершил убийство, то всё продумал заранее. И здесь возникает следующий вопрос — зачем особе, владеющей знаниями разнообразнейших ядов, бросать обидчика из окна четвёртого этажа? Не проще ли угостить его выпивкой с неким компонентом, который после отравления почти моментально распадётся в организме и ни одна экспертиза не обнаружит в организме быстроразлагающегося смертельного яда? А вместо этого констатирует сердечный припадок, спровоцированный очередным вливанием спиртного в насквозь проспиртованный организм? Нелогично.
Допрос, безусловно, был нужен. Однако смутная надежда вытянуть признание из «подозреваемого номер один» лишь, образно говоря, шевельнулась и отправилась в царство теней — вслед за теми двумя тенями, смерть которых не давала покоя следователю все эти дни.
В процессе допроса капитан совершенно необъяснимым для себя образом словно подпал под какое-то (гипнотическое?) воздействие или влияние. Допрос постепенно превратился в монологи подозреваемого, изредка прерываемые вопросами следователя. В монологи, будто сливавшиеся в один, мало связанный с главной темой беседы.
Полицейский чувствовал, что бессилен остановить превращение допроса в монолог-исповедь, не являвшуюся признанием в убийстве а, скорее, подтверждавшую алиби странного человека с горящим взглядом. Взглядом почти маниакальным, взглядом увлечённого энтузиаста своего дела — вот именно, «своего дела» — но знать бы наверняка, знать бы точно, какого именно дела… И один из кусков монолога тут же возник в памяти капитана, до сих пор испытывающего странное ощущение навязанной извне скованности, где все они, эти двусмысленные фразы, навязчиво крутились, словно мотив привязавшейся песенки-шлягера. Вертелись в голове, подобно кружащимся вокруг растерянного аквалангиста оскалившихся зубастых акул.
Следователь задал себе вопрос: мог бы тот самый фармацевт под влиянием аффекта совершить убийство? Вполне. Но прошёл почти месяц со времени потопа, вызвавшего врыв ярости человека, стены в квартире которого стали напоминать живописные водопады с открыток, раскупаемых туристами. Значит, если он и совершил убийство, то всё продумал заранее. И здесь возникает следующий вопрос — зачем особе, владеющей знаниями разнообразнейших ядов, бросать обидчика из окна четвёртого этажа? Не проще ли угостить его выпивкой с неким компонентом, который после отравления почти моментально распадётся в организме и ни одна экспертиза не обнаружит в организме быстроразлагающегося смертельного яда? А вместо этого констатирует сердечный припадок, спровоцированный очередным вливанием спиртного в насквозь проспиртованный организм? Нелогично.
Допрос, безусловно, был нужен. Однако смутная надежда вытянуть признание из «подозреваемого номер один» лишь, образно говоря, шевельнулась и отправилась в царство теней — вслед за теми двумя тенями, смерть которых не давала покоя следователю все эти дни.
В процессе допроса капитан совершенно необъяснимым для себя образом словно подпал под какое-то (гипнотическое?) воздействие или влияние. Допрос постепенно превратился в монологи подозреваемого, изредка прерываемые вопросами следователя. В монологи, будто сливавшиеся в один, мало связанный с главной темой беседы.
Полицейский чувствовал, что бессилен остановить превращение допроса в монолог-исповедь, не являвшуюся признанием в убийстве а, скорее, подтверждавшую алиби странного человека с горящим взглядом. Взглядом почти маниакальным, взглядом увлечённого энтузиаста своего дела — вот именно, «своего дела» — но знать бы наверняка, знать бы точно, какого именно дела… И один из кусков монолога тут же возник в памяти капитана, до сих пор испытывающего странное ощущение навязанной извне скованности, где все они, эти двусмысленные фразы, навязчиво крутились, словно мотив привязавшейся песенки-шлягера. Вертелись в голове, подобно кружащимся вокруг растерянного аквалангиста оскалившихся зубастых акул.
Страница 3 из 4
