За папу! За маму! И за крестного в придачу!

Гермиона никогда не думала, что выпускной вечер может быть настолько скучным. Впрочем, судя по градусу веселья, царившего в быстро сменившем обстановку Большом зале, скучно было только ей, даже кучка слизеринцев, показательно игнорирующих остальных присутствующих, выглядела веселой и довольной жизнью. В центре зала бодро выплясывали что-то залихватское Эрни Макмиллан, Джастин Финч-Флетчли, Ханна Аббот и, что удивительно, тихоня Сьюзен Боунс. За столами, стоящими подальше от музыкантов, оживленно общались преподаватели, родственники и почетные гости. Рон усиленно позировал репортерам, с готовностью обнимая всех желающих примазаться к славе Героя девиц. Гарри куда-то убежал, оставив Джинни в недоумении бродить по залу. Луна с Невиллом уселись в уголочке и, забыв об окружающем мире, увлеченно перешептывались, отпивая шампанское из одного бокала. Падма и Парвати, наперебой дергая за рукава Дина Томаса, что-то старательно рисовали палочками в воздухе. Над их тарелками вздымались и опадали дворцы, вились лианы, цвели лотосы размером с бладжер и извивались гигантские змеи. Последние напомнили Гермионе о незабвенной Нагайне и почему-то о языках пламени в Выручай-комнате. Насколько знала Гермиона, Выручай-комната погибла, как и множество явных и скрытых чудес Хогвартса, и восстановлению не подлежала. Осознание того, что Хогвартс никогда больше не станет прежним, вогнало Гермиону в глухую тоску. Праздновать расхотелось совсем. Она подхватила сумочку и вышла из зала. В коридорах чувствовался запах краски: к выпускному балу спешно подновили портреты, висящие на стенах коридоров, по которым могли разбрестись любопытствующие гости. «Работы для художников здесь будет года на два», — прикинула Гермиона, поднимая голову и провожая взглядом теряющуюся в глубине невидимого потолка вереницу портретов. С каждым следующим рядом они казались все меньше и меньше, и если на высоте нескольких метров над полом еще можно было разглядеть, кто изображен на портрете, то к середине стены уже невозможно было определить, мужчина на нем, женщина или ваза с цветами. Гермиона представила себе уходящую в никуда лестницу и опасно балансирующего на тонких перекладинах бедолагу художника с палитрой в одной руке, кисточкой в другой и тряпкой за поясом. Интересно, станут ли реставрировать те портреты, которые находятся вне пределов видимости, или просто тряпкой протрут? Там пылищи, наверное, за века накопилось, да еще и война добавила ровный слой жирной копоти, каковую без магии, наверное, и отмыть невозможно.

— Ты что здесь стоишь? — прозвучало над ухом.

— Картинами любуюсь, — машинально ответила Гермиона и обернулась. Перед ней стоял Гарри. Стоять-то он стоял, только в каком виде? Парадная мантия испачкана, словно ее в пыли валяли, в волосах паутина, на ботинках полосы мела, на щеках пятна сажи, а руки такие, что Гермионе тут же захотелось утащить друга в ванную для старост, передать на попечение Миртл и не выпускать, пока тот не предъявит обе конечности чистыми, отмытыми и с вычищенными ногтями.

Гарри почуял что-то неладное и попятился:

— Что?

Гермиона молча вытащила зеркальце и сунула ему под нос.

Гарри заглянул в него, критически оглядел свое отражение, поданным платком оттер самые большие пятна и вернул зеркальце хозяйке. Попробовал пройтись по одежде «Тергео», затем «Экскуро», но в итоге просто отряхнулся, как пес, похлопал по мантии, вздымая кучи пыли, схватил Гермиону за руку и потащил за собой:

— Пойдем, я тебе что-то покажу!

Гермиона хотела было по привычке отчитать его, но почему-то передумала и, не сказав ни слова, безропотно последовала за ним. Гарри пробежал несколько метров, а затем вдруг остановился и повернулся к подруге, не выпуская ее руки.

— Что с тобой, Гермиона?

— А что не так? — вяло переспросила Гермиона.

— Ты не спрашиваешь, где я был и почему явился в таком виде. — подозрительно прищурился он. — Ты не бросаешься лично вытирать грязь с моего лица, не читаешь нотаций, не попрекаешь тем, что я бросил Джинни одну-одинешеньку среди толпы… Если бы я не знал тебя, как облупленную, сказал бы, что это какая-то нежить под обороткой, а не знаменитая гриффиндорская «мисс Дотошность».

Гермиона молча смотрела на него. Спорить не хотелось, оправдываться — тем более. Хотелось уйти домой, усесться за маленьким кухонным столиком и, наблюдая, как мама ловко колдует над очередным котелком, вдыхать душистый пар и постигать премудрости хорошей хозяйки. Хотелось послушать, что скажет о ее выпускном вечере отец, которого выманит из лаборатории запах яблочного крамбла. Хотелось…

— Я все понял, — вдруг выпалил Гарри, перебив уютные мысли, снова сжал ее руку и потащил в обратную сторону.