Забудь, оставь и не проси…

— Ничего, — хмыкает Джон. — Уверяю, к этому ты привыкаешь быстро.

Я верю ему. И то, что Уотсон знает моё дальнейшее поведение, отдает жутью предопределённости. Не хочу. В этот раз я постараюсь действовать иначе, чем в прошлый — конечно, сначала разберусь, что именно я делал тогда. Выход должен найтись.

Ради возможности выздоровления приношу тяжкую жертву — начинаю соблюдать режим дня, составленный для меня Уотсоном.

В киселе повторяющихся дней я вязну, почти растворяюсь. Сначала однообразие вызывает протест, потом привыкание. Время исчезает. Какая разница, месяц прошел или неделя, если все дни так похожи друг на друга?

Я не веду дел, для которых нужно куда-либо выезжать, только консультирую по Интернету и телефону.

Я ем четыре раза в день: завтрак, полдник (помоги мне, Боже!), обед и ужин, они исправны и неумолимы как постукивание метронома.

Я много гуляю, чаще всего в компании Джона.

Я делаю утреннюю зарядку. Смешно сказать, но это оказалось лучшей частью дня.

Джон, будящий меня с немым вопросом в глазах: помню ли я его сегодня — расстается со своей тревогой. Облегчение он выплескивает в радостном напряжении тела. Сосед подтягивается, отжимается, делает растяжку с таким детским удовольствием, что и мне поднимает настроение. Хотя, разумеется, я бы лучше посидел в кресле, наблюдая за действом со стороны, но кто мне разрешит. Мы разминаемся, бегаем, потом приходит черёд душа.

К сожалению, я никак не могу сравнить свои прошлые рефлексы с нынешними и не знаю, почему приходится задерживаться в ванной дольше необходимого. Возможно, это связано с распорядком, который направлен на укрепление тела и заодно повысил мою возбуждаемость. Возможно, это просто реакция на разгоряченного физическими упражнениями полуодетого Джона. И это — тот вопрос, на который не ответит главный консультант по моему забытому прошлому.

Водные процедуры, будто демаркационная полоса, отделяют радостные утренние минуты от остального хмурого дня. Джон запирается на все замки, становится молчалив и неприветлив.

Симптомы разрушенного доверия в исполнении Джона: прервать на полуслове дружескую подначку, задушить в зародыше искреннюю улыбку, зато одарить неестественным растягиванием губ, вместо неподдельного раздражения, а войдя в раж во время рассказа — остановиться и закончить сухим бесцветным тоном, экономя слова.

Этой весной мы зябнем от взаимного отчуждения — люди, выстраивающие тягостную связь на обломках забытой дружбы.

Я не совсем понимаю, почему Джон остается со мной. Квартиру всегда можно найти, было бы желание, но он даже не ищет. У моего соседа поразительное чувство долга и недоступные мне высокие моральные принципы. Я не могу его не уважать и не прекращаю ему удивляться.

Очевидно, зачем Джон, знающий моё прошлое, нужен мне. Но зачем я нужен ему — неясно.

Иногда вечерами он садится за свой ноутбук и начинает читать статьи по моей болезни. Выделяет оттуда оптимистичные цитаты и радостно зачитывает что-нибудь вроде: «В профилактике, как и в терапии диссациативной амнезии, большое значение имеет нормализация психологической обстановки. Прогноз обычно благоприятный»… Я знаю эти статьи, я тоже их читал. В продолжении радостных цитат обязательно можно наткнуться на то, что надо лечиться в стационаре. Или что при длительной болезни могут произойти стойкие изменения личности. И самое главное — в любом случае нужно оградить больного от травмирующих факторов. Кто бы ещё нашёл, какой фактор является травмирующим? Но мы избегаем этого вопроса. Нас обоих подчас посещает мысль, что возможный ответ — Джон.

Перед сном я обязательно достаю фото, найденное в поэмах Гёте. Оно уже несколько потрепалось, и я видел остальные кадры из фотосессии — там нет ни одного столь же кошмарно напечатанного, но мне нравится именно это. Оно переполнено непринужденными эмоциями. На нём запечатлено мгновение, в которое хочется вернуться. Я вполне осознаю, что испытываю, глядя на него: я хочу увидеть Джона таким же беззаботным и счастливым в жизни и со страхом прикидываю, сколько времени пройдет, пока он решится уйти. Впрочем, я всегда был виртуозом в умении отмахнуться от своих чувств. Это просто традиция. Достать из кармана, развернуть, посмотреть, свернуть, спрятать обратно в карман. Чувства будто прикреплены к фото, извлеченные наружу, они проветриваются, а потом откладываются: теперь я подумаю об этом только завтра. Интересно, если фотографию сжечь, чувства уйдут вместе с ней? Я не пытаюсь проверить данную версию опытным путем, двухминутный вечерний ритуал мне вовсе не мешает.

Level II, глава 3

Открываю почту и, глядя на список непрочитанных сообщений, первым делом замечаю во входящих письмо от Майкрофта. Для братского письма оно оказывается на редкость лаконичным. Обычно Майкрофт, если уж брал за труд написать мне, не мог удержаться от нескольких поучений, и они редко укладывались в пару строк.

«Здравствуй, Шерлок!»