Заметки на полях

— По логике я должен был радоваться, что могу наконец дотронуться до предмета своих желаний. В первые минуты так и было. Но это хорошо только при взаимности. Потом я почувствовал неловкость и опасение, как бы Виктор не догадался. Он-то ведь в свои действия ничего не вкладывал, ровным счётом ничего. Потом я почувствовал, что это «ничего» имеет странные формы. Знаете, он проделал всё это так буднично. Прошу прощения за некоторую вульгарность, но он кончил с моей помощью так же легко, как сходил в кусты отлить. Никаких эмоций, кроме животного удовлетворения. Наверное, если бы я не был влюблён, то для меня бы это также было легко.

— Да, это было большое разочарование, я понимаю, — ответил я, поглаживая его руку. — Вообще-то это называется просто разврат, если уж на то пошло.

— Да, одна из разновидностей. Конечно. Знаете, я не стал после этого случая как-то стыдиться себя, но во мне что-то… надломилось как-то. — Он усмехнулся. — Молодость. Она склонна к преувеличениям.

Подумалось, что ему было трудно не только тогда. Я не спрашивал Холмса, когда он понял, что испытывает ко мне не только дружеские чувства. Откровенно говоря, я побаивался задавать такие вопросы.

— Вам тяжело со мной? — спросил он вдруг.

— Нет, с чего вы взяли? — ответил я спокойно. — Думаете, есть большая разница, терпеть ваш характер и ваши выходки в качестве друга или в качестве любовника? Ничуть. Если уж я раньше от вас не сбежал, то что теперь поменяется?

— Спасибо, — отозвался Холмс язвительно.

— А вы ожидали услышать комплимент и уверения, что жизнь с вами — это сплошной праздник? — улыбнулся я.

— Нет, — рассмеялся он, обнимая крепче, — конечно, нет.

— Я вас люблю, вы знаете.

— Повернитесь.

Я повернулся, и мы поцеловались.

— Подводим итоги года совместной жизни? — шутливо спросил я, запуская пальцы в волосы Холмса, когда он устроил голову у меня на плече.

— Год?

— Да, уже год, как вы не только вернулись, но и стали совсем моим.

— Должен покаяться, Уотсон.

— В чём?

— Я полгода думал о том, не сблизились ли вы со мной из жалости.

— Чушь какая! Не стыдно?

— Стыдно, — вздохнул он, — потому и каюсь.

Я вот ни разу не думал об этом, хотя у меня не было даже случайного опыта с мужчинами. Скорее я бы подозревал, что так же нуждался тогда в утешении, как и он.

— Можно спросить? — начал я.

— Конечно.

— А когда вы поняли, что любите меня не только как друга?

— Я себя долго обманывал, кстати, очень долго. У меня непростые отношения с братом, как вы знаете, и какое-то время я утешал себя тем, что вы мне его заменили. Наверное, понимание пришло, именно когда я вас познакомил. Это преувеличенное радушие Майкрофта… Что-то было не так. А Майкрофт меня знает как свои пять пальцев. Я тогда задумался. Конечно, я ворчал по поводу вашей женитьбы, но на самом деле я считал, что так лучше. Выхода для себя из этой ситуации я уже тогда не видел. Но мне было очень больно, настолько, что я даже дошёл до откровенного свинства с делом Смита, когда заставил вас так переживать. Это было мерзко с моей стороны — так себя вести. Мерзко, потому что по-ребячески.

— Ну, полно. Не устраивайте вечер самобичевания, мой дорогой. Прошлое осталось в прошлом. Хотя тогда, конечно, мотивация ваших поступков ставила меня порой в тупик. Меньше всего я мог предположить, что мой друг в меня влюблён.

— Любит, — поправил Холмс.

— Любит, — согласился я.

На следующий день Холмс ответил Тревору, и они даже встретились на нейтральной территории в одном из ресторанов. Холмс ничего мне не рассказывал об этой встрече, а я не спрашивал. Довольно было, что вернулся он совершенно спокойным и равнодушным. Думается, он навсегда вычеркнул эту страницу своей жизни. И больше он никогда не упоминал о Треворе, а тот никогда Холмсу не писал.

Весна в Корнуолле

Маленький вбоквел к «Следу Цербера»

Закончив дело о ноге дьявола, Холмс немного взбодрился — душевно, главным образом. Он всё ещё нуждался в отдыхе, да и сам не просился обратно в город. Древности здешних мест по-прежнему занимали его ум, преподобный более не казался предвестником бед, и встречал я любителя археологии на наших с Холмсом совместных прогулках уже без настороженности. Весна в Корнуолле окончательно вступила в свои права, пустоши покрылись ранними цветами, море по ночам ласково шелестело под обрывом, на котором стоял коттедж.

Уединение наше позволяло ночевать в одной спальне, в остальном же вели мы себя более чем целомудренно, пока однажды вечером Холмс не задержался в ванной дольше обычного и вернулся в халате, накинутом на голое тело.

Прошло то время, казалось бы, когда мы набрасывались друг на друга при первой возможности, а потом были похожи на двух ныряльщиков, которые, очутившись вновь на поверхности, ошеломлены в первые секунды солнечным светом и звуками волн.