Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. Эти драбблы и мини писались по заявкам читателей, поэтому они расположены не в хронологическом порядке. Период — от годовщины совместной жизни наших героев до начала двадцатого века.
29 мин, 36 сек 11363
Но воздержание даром не прошло. Мы с жадностью разглядывали друг друга пару мгновений, потом Холмс, не отводя взгляда, открыл тумбочку с припасённым на всякий случай скарбом двух великих грешников. Решительно отодвинув в сторону лампу, он выложил необходимое на тумбочку, уселся на постель, наклонился ко мне и крепко поцеловал в губы.
Мгновенно затащив его на кровать, я потратил бессчетное количество секунд, чтобы избавиться от его халата и своей пижамы. И это было последнее моё осознанное действие. Стоило Холмсу взяться за угол подушки, и я уже знал, как он хочет. Память услужливо подсказала, что в доме мы совершенно одни, и два немолодых джентльмена огласили спальню хрипением и стонами. Будучи ниже ростом, я распластался на Шерлоке, безжалостно придавив его своим весом к постели, резкими толчками вгоняя член в соблазнительно приподнятый подушкой зад, целуя покрасневшие от возбуждения шею и плечо. Приподнимаясь, я видел залитую краской скулу и искусанные губы. Сердито стиснув ягодицу моего упрямца, чуть не хлопнул его по губам, но Холмс ловко предугадал моё движение, вобрал в рот два моих пальца и облизал их, лишив меня остатков разума. Жаром страсти способный посрамить любого юношу, сотрясаемый наслаждением, я услышал сдавленное «родной» и, ничего не соображая, укусил Холмса чуть выше лопатки. Он вскрикнул — так кричат не от боли, а от восторга. Вскрикнул и обмяк подо мной.
Отдышавшись, я поднял голову, увидел на бледной коже отпечаток зубов и мгновенно протрезвел — иначе и не скажешь. Холмс не шевелился, пока я вытирал его, убирал благоразумно постеленное на подушку полотенце. Потом он перекатился на спину, довольно вздохнул и потянулся. Улыбаясь, он смотрел из-под полуприкрытых век на моё хмурое лицо.
— Тут определённо необычное место, — его улыбка стала шире.
— Больно? — виновато пробормотал я, проигнорировав его явные заигрывания.
Бесстыжий, а я-то бранил себя за недостойное поведение!
Шерлок тихо рассмеялся.
— Милый мой почтенный доктор…
— … который сейчас провалится сквозь землю…
— … только вместе со мной!
Успокоенный, я уронил голову на подушку. Земля определенно собиралась выдерживать нас еще какое-то время.
Пока между нами не установились дружеские отношения, я стоически молчал — только приоткрывал окно возле обеденного стола, чтобы свежий воздух хоть немного улучшил процесс пищеварения. Получив определённую свободу выражать недовольство и задавать вопросы, я первым делом поинтересовался: почему именно вчерашний? Сначала я думал, что ему просто лень с утра посылать в табачную лавку, но Холмс курил эту адскую смесь, даже если у него не кончался запас. «Очень бодрит», — ответил он мне. Не знаю, как там насчёт бодрости, по мне так лучше нюхнуть нашатырного спирта — результат был бы тот же самый. С меня, по крайней мере, стоило мне вдохнуть эти ядовитые миазмы, сон слетал мгновенно.
В определённый счастливый момент нашей жизни мы проснулись вместе и вместе спустились в гостиную. Ещё полусонный, Холмс уселся в кресло и потянулся к пожелтевшей с годами тарелке, на которую он согласился выбивать табак из трубки, когда я, давно ещё, указал ему на некоторые неудобства, сопряжённые с нахождением этих кучек на каминной полке или на столе.
Он устроился поудобнее, довольно жмурясь. Его пальцы совершали привычные движения, добавляя по щепоти табак в чашку трубки, осторожно уминая его. Я сидел напротив, наблюдая за процессом священнодействия, чувствуя, что во мне исподволь поднимается ревность к куску вишнёвого дерева, потому что эти пальцы ночью прикасались к моей коже. Губы Холмса разомкнулись, обхватили мундштук. Что-то ему не понравилось, и он облизнул их, вынимая изо рта трубку. Сон с меня уже давно слетел, хотя я ещё не вдохнул и первой порции зелья.
Холмс, наконец, закурил, и я пришёл к мысли, что никогда ещё эта его утренняя привычка не доставляла мне только тяжёлых минут. Немного проснувшись, он сверкнул в мою сторону хитрым взглядом из-под опущенных век, потянулся и выпрямился в кресле.
— Я думаю, мы встали рано, — сказал я, хмурясь.
— Правда?
И всё ведь прекрасно понял! Я почувствовал потребность получить некоторую компенсацию за потраченные нервы, встал и направился к двери, чтобы запереть её — подальше от греха, сам с каждым шагом находясь к нему всё ближе. Как ужасно развращающе действуют на нас чужие вредные привычки.
Мгновенно затащив его на кровать, я потратил бессчетное количество секунд, чтобы избавиться от его халата и своей пижамы. И это было последнее моё осознанное действие. Стоило Холмсу взяться за угол подушки, и я уже знал, как он хочет. Память услужливо подсказала, что в доме мы совершенно одни, и два немолодых джентльмена огласили спальню хрипением и стонами. Будучи ниже ростом, я распластался на Шерлоке, безжалостно придавив его своим весом к постели, резкими толчками вгоняя член в соблазнительно приподнятый подушкой зад, целуя покрасневшие от возбуждения шею и плечо. Приподнимаясь, я видел залитую краской скулу и искусанные губы. Сердито стиснув ягодицу моего упрямца, чуть не хлопнул его по губам, но Холмс ловко предугадал моё движение, вобрал в рот два моих пальца и облизал их, лишив меня остатков разума. Жаром страсти способный посрамить любого юношу, сотрясаемый наслаждением, я услышал сдавленное «родной» и, ничего не соображая, укусил Холмса чуть выше лопатки. Он вскрикнул — так кричат не от боли, а от восторга. Вскрикнул и обмяк подо мной.
Отдышавшись, я поднял голову, увидел на бледной коже отпечаток зубов и мгновенно протрезвел — иначе и не скажешь. Холмс не шевелился, пока я вытирал его, убирал благоразумно постеленное на подушку полотенце. Потом он перекатился на спину, довольно вздохнул и потянулся. Улыбаясь, он смотрел из-под полуприкрытых век на моё хмурое лицо.
— Тут определённо необычное место, — его улыбка стала шире.
— Больно? — виновато пробормотал я, проигнорировав его явные заигрывания.
Бесстыжий, а я-то бранил себя за недостойное поведение!
Шерлок тихо рассмеялся.
— Милый мой почтенный доктор…
— … который сейчас провалится сквозь землю…
— … только вместе со мной!
Успокоенный, я уронил голову на подушку. Земля определенно собиралась выдерживать нас еще какое-то время.
Утренняя трубка
На чужие вредные привычки можно смотреть под разным углом. Помню, когда я только въехал на Бейкер-стрит, меня ужасно раздражала одна — в череде тех многочисленных, которые отличали Холмса. С утра он всегда курил остатки вчерашнего табака. Эти подванивающие кучки, заботливо собранные им в течение дня, вместе составляли ужасный букет. Так что, когда я спускался позже в гостиную, воздух там не располагал к завтраку никоим образом.Пока между нами не установились дружеские отношения, я стоически молчал — только приоткрывал окно возле обеденного стола, чтобы свежий воздух хоть немного улучшил процесс пищеварения. Получив определённую свободу выражать недовольство и задавать вопросы, я первым делом поинтересовался: почему именно вчерашний? Сначала я думал, что ему просто лень с утра посылать в табачную лавку, но Холмс курил эту адскую смесь, даже если у него не кончался запас. «Очень бодрит», — ответил он мне. Не знаю, как там насчёт бодрости, по мне так лучше нюхнуть нашатырного спирта — результат был бы тот же самый. С меня, по крайней мере, стоило мне вдохнуть эти ядовитые миазмы, сон слетал мгновенно.
В определённый счастливый момент нашей жизни мы проснулись вместе и вместе спустились в гостиную. Ещё полусонный, Холмс уселся в кресло и потянулся к пожелтевшей с годами тарелке, на которую он согласился выбивать табак из трубки, когда я, давно ещё, указал ему на некоторые неудобства, сопряжённые с нахождением этих кучек на каминной полке или на столе.
Он устроился поудобнее, довольно жмурясь. Его пальцы совершали привычные движения, добавляя по щепоти табак в чашку трубки, осторожно уминая его. Я сидел напротив, наблюдая за процессом священнодействия, чувствуя, что во мне исподволь поднимается ревность к куску вишнёвого дерева, потому что эти пальцы ночью прикасались к моей коже. Губы Холмса разомкнулись, обхватили мундштук. Что-то ему не понравилось, и он облизнул их, вынимая изо рта трубку. Сон с меня уже давно слетел, хотя я ещё не вдохнул и первой порции зелья.
Холмс, наконец, закурил, и я пришёл к мысли, что никогда ещё эта его утренняя привычка не доставляла мне только тяжёлых минут. Немного проснувшись, он сверкнул в мою сторону хитрым взглядом из-под опущенных век, потянулся и выпрямился в кресле.
— Я думаю, мы встали рано, — сказал я, хмурясь.
— Правда?
И всё ведь прекрасно понял! Я почувствовал потребность получить некоторую компенсацию за потраченные нервы, встал и направился к двери, чтобы запереть её — подальше от греха, сам с каждым шагом находясь к нему всё ближе. Как ужасно развращающе действуют на нас чужие вредные привычки.
Страница 8 из 8
