Заплутавшие в темноте

Коллеги по кружку разбрелись из аудитории, стоило прогрохотать фирменному звонку Сейнт Брукса.

Последним всегда оставался Тоби. Неизменно копался в сумке, делая вид, что ищет телефон или лист с расписанием, пытался хоть как-то растянуть время, проведенное с профессором наедине. В реальности, а не в своей повести, иначе бы совсем поехал головой. Только когда Тоби робко поднимал глаза и ловил насмешливый взгляд Кука, он, заливаясь краской, быстро прощался и уходил.

Но не в этот раз.

Тоби нуждался в ответах остро, как никогда. Он изголодался по критике, изголодался по живым эмоциям в ответ на свои тексты.

Даже на сраные сказки раньше находились любители. Та же Лили, к примеру, души не чаяла в его принцессах. А Патрик иногда хвалил фабулу и развязку.

Кук поднял взгляд от журнала, который заполнял каллиграфически ровным почерком. Улыбнулся краем губ, и в его глазах мелькнуло что-то, совсем Эмброузу Куку несвойственное. Искреннее веселье.

— Вы хотите, чтобы все вокруг разгадали тайну ваших… прототипов? — спросил он участливо. Откинулся на спинку кресла, положив руки на подлокотники и легонько побарабанив по ним пальцами.

— Нет, — отозвался Тоби неуверенно.

— Тогда в чем вопрос?

— Для чего-то же существует практика чтения своих текстов на аудиторию, — разозлился Тоби. Эта вечная скупость в объяснениях Кука на тонкой грани с высокомерием. Бесила. Выводила из себя и привлекала одновременно. — Я ценю вашу… — он запнулся, осекшись о ставшее привычным смущение. Теперь, когда Кук знал о его пристрастиях, о том, как Тоби до чертиков хотелось трахнуть своего профессора. Боже, это так мешало, заставляя видеть двусмысленность в каждом слове, — ценю ваши ремарки. Советы. Но другие же… зачитывают.

Кук посерьезнел.

Со вздохом отстранился от спинки кресла.

— Баррет, — сказал он твердо, — ваша импульсивность и нетерпеливость — главные ваши враги. Не в моей привычке объяснять педагогику на пальцах. Не в моей привычке хвалить без надобности. Но ваши коллеги занимаются так называемой пробой пера, им нужно как можно больше критики, нужно видеть сторонние мнения, когда их взгляд замыливается. Вам этого не требуется, — Кук сделал неопределенный жест рукой. Будто сам себя упрекал в излишней откровенности. — У вас все в порядке, Тоби.

Легкий толчок под сердцем и тепло, разлившееся по грудной клетке.

Кук назвал его сокращенным именем, домашним именем. В первый раз. Даже этого не заметив, продолжив с прежней невозмутимостью:

— У вас есть направление и четкое виденье того, как будет развиваться сюжет, и как будут действовать герои. Пусть они и… заплутавшие в темноте. Пусть они только ищут себя в жизни. Вы, как автор, знаете точно, где они окажутся к финалу, выдавая это знание по крупицам своим персонажам, не делая из них всеведущих богов. Вы… — Кук очнулся, взглянув на замершего Тоби так, будто только вспомнил о его присутствии, — вы вообще понимаете, о чем я?

— Думаю, что да, сэр, — произнес Тоби хрипло.

— Вот и пишите. Перестаньте забивать себе голову тем, что делают другие, — сказал Кук спокойно, возвратившись к записям в журнале. — О редактуре и критике поговорим, когда у вас будет готовый материал. Чистовые работы не начинают, не построив здание целиком.

Тоби кивнул.

Подхватил сумку и направился к выходу с четким намерением познать гребаный писательский дзен.

На мгновение, всего на одно, Тоби почудилось, что Кук дрожащей, будто от волнения, рукой ослабил завязь галстука.

Тоби закончил очередную главу, удовлетворенно упав на кровать.

Посмотрел под потолок, блаженно прикрыв глаза, и улыбнулся собственным мыслям. Кто же знал, как это необходимо, как жизненно необходимо посвящать себя тому, что ближе лежит к душе. Даже если кажется, будто никто не поймет твоих мыслей, что ищущий да найдет, в чем уличить тебя и за что осмеять.

Если бы не советы Кука.

Если бы не его спокойное «пишите и не забивайте голову», Тоби остался бы на той же мертвой точке ненужного, скучного выкидыша, который когда-то гордо именовал детской литературой.

Битники больше полувека назад объявили протест устоявшимся правилам, постмодернисты разбивали стены классического.

Если они смогли встать на горло общественного мнения, почему не мог он?

«В душе писателя, настоящего писателя, навсегда поселяется война», — вспомнились слова Эмброуза с прошлой лекции.

Тоби поднялся, чтобы поставить последние главы на распечатку.

Принтер затарахтел в привычном медленном темпе, разбудив старушку Тэтчер. Она укоризненно уставила глаза-бусины на Тоби, а затем надежно спряталась в панцирь и больше не отзывалась на звуки.

Хлопнула входная дверь, и в квартиру ворвался громкий смех.

— Нет, ну ты видел?

— Вот это я понимаю — бурлеск!

— Еще бокал шампанского, и эта их солистка… Сиси? Мими?

— Она так шаталась на этих каблуках, я думал она ебнется со сцены…

— И никто бы не догадался, так задумано или…