«Тут-то я начал понимать, что не только часы, но и все в комнате остановилось давным-давно. Я заметил, что мисс Хэвишем положила блестящее украшение в точности на то же место, откуда взяла его. Пока Эстела сдавала карты, я опять взглянул на туалетный стол и увидел, что пожелтевшая белая туфля, стоящая на нем, ни разу не надевана.»
39 мин, 24 сек 15362
На дворе, точнее, на площадке перед фасадом, было неожиданно людно. Обычно больше двух — трех новоэдемцев вместе никогда не застанешь. А тут Хоуп и Пруденс шли с корзинами белья. Фидель и Эзра стояли на крыльце, под лучами осеннего солнца. Гнал свиней Назар, и при виде его клочковатой бороды Фидель расхохотался и, подмигнув Эзре, продекламировал:
— Воды подземных рек стережет перевозчик ужасный — мрачный и грязный Харон. Клочковатой седой бородою все лицо обросло — лишь глаза горят неподвижно…
Но шутка на Эзру, похоже, влияния не возымела. Он стоял хмурый и мрачный и, вроде бы, немного растерянный.
— Так вот, я же говорил, что занялся изучением демографии нашего поместья? переменил тему Фидель. — Странная вещь получается: нет ни одной семьи, где было бы больше четырех членов. Таких семей, кстати, вообще всего три на поместье. А так — по двое, по трое… Вот вы, например: ты, мать и Айя. У нас: мать, отец и я. Все. Теоретически даже без новых построек поместье могло бы вместить куда больше народу, чем есть. Но люди не появляются. Я полагаю, что это следствие какой-то моральной догмы, внедренной в новоэдемовсий менталитет основателями…
— А я полагаю, все гораздо проще. Эту клоаку просто надо уничтожить, спалить до тла. Тогда вся эта гадость сама расползется. И испарится.
Фидель удивился мрачности тона Эзры.
— Ломать — не строить, — заметил осторожно.
— Меня вот больше интересует, почему работает в поместье несколько человек, но всем всего хватает. Хорошая у нас экономика. Не мистика, скажешь?
— Ну… — пробормотал Фидель. — Всему есть рациональное объяснение…
Эзра с тоской оглядел деревья.
— Вечное лето, или вечная зима — это я могу понять. Но чтобы вечная осень… А я ведь побоялся уйти. Не расспрашивай, самому плохо.
Мимо пробежала Хоуп, и глаза у нее были как две светящиеся льдинки. Удивительные льдинки, подумал Эзра. Обычно глаза у всех — как у дохлых рыбин. Вот тоже вопрос, откуда здесь рыба берется. В бочках, что ли, размножается?
— Фидель, почему мы не можем выйти?
— Никто не хочет, я полагаю. Ничего иного. Я лично не вижу смысла куда-то уходить, искать счастья черт знает где, когда есть дом и семья. Сначала отстроимся здесь, поднимем Эдем, а потом уже…
— Ты не понимаешь. Никто не уходил. Ну, положим, кого-то я могу и не знать. Мы, шесть десятков человек, так рассочились по дому, что некоторых я за всю жизнь пару раз и видел. Но если кто и уходил, то никто не возвращался. Может, кто уходит, рождается снова?
— Не хочешь ты мыслить рационально, — вздохнул Фидель.
— Не хочу. Я вот тоже уйду. Наберусь однажды смелости и уйду. Вот если бы ты тоже пошел — вместе не страшно. Вместе я бы… хоть в огонь шагнул!
— Я никуда из Эдема идти не собираюсь, — как всегда рассудительно ответил Фидель.
— Ты со мной или против меня?! — крикнул Эзра, чувствуя, как к горлу подступает горькая волна.
— Я с тобой, но…
— Ты предатель! — заорал Эзра, изгибаясь всем телом и откидывая голову в жестоком приступе.
— Я не…
— Иуда Господа нашего предавший! — на одной долгой пронзительной ноте заверещал Эзра и, казалось, эта нота никогда не прервется.
— Ты не Господь, Эзра, — заметил Фидель.
— Со мной! Со мной! Пошли со мной!
Хрупкое тело упало, содрогнулось — Фидель упал рядом, на колени, расстегивая ему ворот и бледнея от мысли, что однажды Эзре может стать совсем плохо. Эти психические вывихи надо лечить, иначе…
Мимо прошла Юдифь, остановилась, глядя на происходящее. Словно придя в себя, побежала в дом, за Абигайль, матерью Эзры — с каменным лицом, молча.
Глава 9. Могилы.
Ровные ряды каменных плит, больших и поменьше, но ровных и одинаковых в своей серой безликости. Только выбитые имена свидетельствовали о том, что под ними — разные в своей жизни и разные в своей смерти.
Эта часть сада, огражденная редкими деревьями, посещалась редко. Пожухлая трава, тем не менее, была притоптана и высоко не росла.
— Смотри, Фидель: под этим камнем покоится Назар, — сказал Эзра.
— Разные люди могут носить одно имя, — ответил Фидель, догадываясь, куда клонит друг.
— Ага. Только у нас на шесть десятков людей — шесть десятков имен… Библия большая. И мы еще сочинять умеем: Хоуп, Пруденс… А под плитами — Давид… Суламифь… Ноа! Авва! Хоуп! Пруденс!
— Старые фильмы, — покачал головой Фидель. — Это плохо сказывается на твоем душевном здоровье, Эзра.
— Ты совсем как учитель.
— Иона не дурак. Может, уже не такой, как мы, но при этом не дурак. Тебе действительно вредно смотреть всякую чушь.
— Мне это не нравится, Фидель. То не нравится, что ты… Ты меня в чем-то хочешь разубедить?
— Ты меня в чем-то хочешь убедить? — в тон ответил Фидель. Присел перед надгробием, смахнул пыль. И откуда она только берется на этих камнях… Не дом ведь, считай, улица. — Николь Кидман — очень красивая женщина. А паранойя — очень печальная болезнь.
— Воды подземных рек стережет перевозчик ужасный — мрачный и грязный Харон. Клочковатой седой бородою все лицо обросло — лишь глаза горят неподвижно…
Но шутка на Эзру, похоже, влияния не возымела. Он стоял хмурый и мрачный и, вроде бы, немного растерянный.
— Так вот, я же говорил, что занялся изучением демографии нашего поместья? переменил тему Фидель. — Странная вещь получается: нет ни одной семьи, где было бы больше четырех членов. Таких семей, кстати, вообще всего три на поместье. А так — по двое, по трое… Вот вы, например: ты, мать и Айя. У нас: мать, отец и я. Все. Теоретически даже без новых построек поместье могло бы вместить куда больше народу, чем есть. Но люди не появляются. Я полагаю, что это следствие какой-то моральной догмы, внедренной в новоэдемовсий менталитет основателями…
— А я полагаю, все гораздо проще. Эту клоаку просто надо уничтожить, спалить до тла. Тогда вся эта гадость сама расползется. И испарится.
Фидель удивился мрачности тона Эзры.
— Ломать — не строить, — заметил осторожно.
— Меня вот больше интересует, почему работает в поместье несколько человек, но всем всего хватает. Хорошая у нас экономика. Не мистика, скажешь?
— Ну… — пробормотал Фидель. — Всему есть рациональное объяснение…
Эзра с тоской оглядел деревья.
— Вечное лето, или вечная зима — это я могу понять. Но чтобы вечная осень… А я ведь побоялся уйти. Не расспрашивай, самому плохо.
Мимо пробежала Хоуп, и глаза у нее были как две светящиеся льдинки. Удивительные льдинки, подумал Эзра. Обычно глаза у всех — как у дохлых рыбин. Вот тоже вопрос, откуда здесь рыба берется. В бочках, что ли, размножается?
— Фидель, почему мы не можем выйти?
— Никто не хочет, я полагаю. Ничего иного. Я лично не вижу смысла куда-то уходить, искать счастья черт знает где, когда есть дом и семья. Сначала отстроимся здесь, поднимем Эдем, а потом уже…
— Ты не понимаешь. Никто не уходил. Ну, положим, кого-то я могу и не знать. Мы, шесть десятков человек, так рассочились по дому, что некоторых я за всю жизнь пару раз и видел. Но если кто и уходил, то никто не возвращался. Может, кто уходит, рождается снова?
— Не хочешь ты мыслить рационально, — вздохнул Фидель.
— Не хочу. Я вот тоже уйду. Наберусь однажды смелости и уйду. Вот если бы ты тоже пошел — вместе не страшно. Вместе я бы… хоть в огонь шагнул!
— Я никуда из Эдема идти не собираюсь, — как всегда рассудительно ответил Фидель.
— Ты со мной или против меня?! — крикнул Эзра, чувствуя, как к горлу подступает горькая волна.
— Я с тобой, но…
— Ты предатель! — заорал Эзра, изгибаясь всем телом и откидывая голову в жестоком приступе.
— Я не…
— Иуда Господа нашего предавший! — на одной долгой пронзительной ноте заверещал Эзра и, казалось, эта нота никогда не прервется.
— Ты не Господь, Эзра, — заметил Фидель.
— Со мной! Со мной! Пошли со мной!
Хрупкое тело упало, содрогнулось — Фидель упал рядом, на колени, расстегивая ему ворот и бледнея от мысли, что однажды Эзре может стать совсем плохо. Эти психические вывихи надо лечить, иначе…
Мимо прошла Юдифь, остановилась, глядя на происходящее. Словно придя в себя, побежала в дом, за Абигайль, матерью Эзры — с каменным лицом, молча.
Глава 9. Могилы.
Ровные ряды каменных плит, больших и поменьше, но ровных и одинаковых в своей серой безликости. Только выбитые имена свидетельствовали о том, что под ними — разные в своей жизни и разные в своей смерти.
Эта часть сада, огражденная редкими деревьями, посещалась редко. Пожухлая трава, тем не менее, была притоптана и высоко не росла.
— Смотри, Фидель: под этим камнем покоится Назар, — сказал Эзра.
— Разные люди могут носить одно имя, — ответил Фидель, догадываясь, куда клонит друг.
— Ага. Только у нас на шесть десятков людей — шесть десятков имен… Библия большая. И мы еще сочинять умеем: Хоуп, Пруденс… А под плитами — Давид… Суламифь… Ноа! Авва! Хоуп! Пруденс!
— Старые фильмы, — покачал головой Фидель. — Это плохо сказывается на твоем душевном здоровье, Эзра.
— Ты совсем как учитель.
— Иона не дурак. Может, уже не такой, как мы, но при этом не дурак. Тебе действительно вредно смотреть всякую чушь.
— Мне это не нравится, Фидель. То не нравится, что ты… Ты меня в чем-то хочешь разубедить?
— Ты меня в чем-то хочешь убедить? — в тон ответил Фидель. Присел перед надгробием, смахнул пыль. И откуда она только берется на этих камнях… Не дом ведь, считай, улица. — Николь Кидман — очень красивая женщина. А паранойя — очень печальная болезнь.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 7 из 11
