Запыление

И опять у Наташи все плывет перед глазами. Все размазано. Прокурор и адвокат спорят о своих мелочах, судья бросает пару реплик. Вот прокурор демонстрирует заляпанные кровью кроссовки, вот он прет откуда-то сам шлакоблок. Наташа охает при виде орудия убийства, при виде пятна крови. Она снова плачет, парень успокаивает её. Она кладет свое лицо ему на плечо, тихо трясется. Голоса доносятся до неё как через подушку.

— И вот таким особо жестоким образом они пожелали разобраться с Малышевой, не так ли?

— Начальник! — вдруг раздался голос из клетки. Говорил Доронин. Огромный верзила. Судя по мускулам, его интеллект на нуле. Если на его пустой мозг хорошо повлиять, то Доронин может быть хорошей машиной в руках умных людей. Голос убийцы действует как скрип по стеклу. От этого мерзкого голоса тут же темнеет в зале. Это голос нелюдя. Голос антихриста. Голос, который по своей мерзости равен волчьему завыванию.

— Начальник, ты нас строго не суди. Мы же её только поколотить хотели, но не убивать.

— Замолчи! — срывается Воронин. — Вы «просто» ударили её вот этим вот предметом, — он указывает на шлакоблок, — и при этом хотели поколотить? Вы«просто» били её лицом об асфальт?«Просто» обрушили на неё град ударов? Извините, ваша честь.

— Да ничего, — отозвался Селенин. — Может быть, в понимании подсудимых это и есть «поколотить»? Да только такая экзекуция любого доведет до смерти. Двадцать два килограмма на голову… поколотить хотели.

— Вам не нравится? Слишком жестоко мы её порвали? — вдруг бубнит Федоров. Все в зале оборачиваются на него. Он сидит на скамье, лицо опущено, но заметно каждому. Морда узкая, лишь щеки слегка опухшие. Глаза мелкие. Черные волосы торчком. Маленький нос. Желтая кожа.

— Вы все в шоке, да? А вы хотя бы поинтересовались тем, за что мы её замочили? Нет… Вас только волнует наше преступление. Но вы не знаете, что за преступление совершила она… А ежели вам все кажется таким жестоким, то разрешите легальную торговлю огнестрельным оружием. Чтобы мы таким вот тварям просто пулю промеж глаз пускали. Без шлакоблоков там всяких… Хотя, нет. Собаке — собачья смерть.

Зал взрывается криками возмущения. Половина зала матерится, кто-то даже пытается дорваться до клетки. Кавказец, не прося разрешения, спускается к клетке, смачно отхаркивается и плюет между прутьями. Харкотина попадает прямо в цель, стекает по щеке Федорова. В зале неразбериха, крики. Судья дубасит молотком, приставы усмиряют кавказца. Федоров стирает харкотину. Кто-то даже хохочет. Лоренц глупо лыбится.

Наконец, в зале воцаряется порядок. Кавказец выведен за двери. И пять тысяч рублей штрафа.

— Товарищ судья! — вскакивает парень рядом с Наташей. — А можно и я плюну в них? Я готов выложить десять тысяч за два плевка, хоть прямо сейчас!

— Сядьте! — орет Селенин и стучит молотком. — Успокойтесь! Продолжаем заседание.

— Но подсудимый Федоров был отчасти прав, — говорил Лоренц, приподняв зад над креслом. — Уважаемый прокурор что-то говорил про «уяснение», после которого Малышева была убита, и добавил, что это «уяснение» не имеет отношения к делу. Но так ли это? Ведь просто так никого не убивают. Ради забавы убивают только сумасшедшие, а наши подсудимые такими не являются. И, значит, у них была причина убить Малышеву…

— Да как вам не стыдно! — кричит Наташа не своим голосом. Они сама удивлена своим выкриком. — Как вам не стыдно говорить, или даже намекать, что её убили за дело! Неужели ради защиты этих нехристей вам ничего не стоит оскорбить память убиенной?!

— Сядьте, девушка, сядьте, — мягко говорит судья и с жалостью смотрит на Наташу. Девушка снова еле дышит, трясется, еле сдерживает слезы. Она садится, но потом тянет руку.

— Слушаю вас, — судья кивает Наташе.

— Вы знаете, я могу рассказать вам эту историю. Действительно, мою лучшую подругу убили не просто так. Они нашли повод. Именно повод, а не причину. И я могла бы рассказать вам. Как все началось.

— Ну что ж… — Селенин поворачивается к прокурору. — Вы не против?

— Нет, ничуть.

Воронин живо смекает, что Наташа скажет нечто важное, и это важное вряд ли поможет подсудимым. К тому же, надо хоть как-то растянуть заседание.

— А как насчет вас, Алексей Степанович?

— Нет, нет, я готов послушать реальную историю.

— Пройдите за трибуну, пожалуйста.

Все снова плывет перед глазами. Пол, паркет, ковер… На неё обращены десятки глаз, и семь пар из них готовы испепелить её взглядом. Ей трудно идти, она будто бы движется по дну бассейна, наполненного сиропом. Воздух давит на неё. И здесь чувствуется едкий запашок пыли. Наташа испуганно, неловко встает за трибуну, не знает, как правильно расставить на ней руки. Трясучка еле унимается, Наташа бледнеет.

— Вам плохо? — судья пронзительно смотрит на Наташу. От его взгляда девушке становится еще страшнее. Вот бы кто-нибудь погладил по плечу, успокоил, что-то прошептал… Наташа сотню раз пожалела, что попросилась за трибуну.

— Ваше имя-фамилия-отчество, будьте добры.