Застывшие Чувства

— Вы интереснейшая женщина, уважаемая Мария Александровна! Вон до чего самостоятельно докопались! Вам бы научной работой заниматься. Подумайте, может, ко мне перейдете? Я вас для начала бы пристроил ассистенткой на кафедре у себя и здесь в музее. Помогали бы мне с архивами разбираться? Свободный график и в деньгах выиграли бы определенно. Не то, что у вашего Харькова. Или как его там… Малькова?

— Смалькова.

— Кстати, не поделитесь, от кого узнали о легенде.

— Легенде?

— Как мастер душу Дьяволу продал ни за что, ни про что.

— В сквере была, народ слушала, расспрашивала, вот и дозналась.

— Потрясающие способности у вас. Вы все ж подумайте, не отказывайтесь так вот просто. А как дела у художника вашего? У… Гоши, кажется? Не заглядывали к нему?

— Он не мой Гоша. Может и зайду как-нибудь, только от него толку нет, — Мария поднялась.

— Эх и хватка у вас! Вам бы человека досуха выжать, как тряпку. Шучу, шучу, Мария Александровна! Всего доброго! А над предложением подумайте!

— Обязательно, Эрнест Иннокентьевич! — Мария обернулась в дверях.

— «Вот привязался. Ты что, клеишь меня?» — А если я вам свидетеля сделки приведу, живого?

— Полноте вам, Мария Александровна!

Она вышла из здания музея через служебный вход и, прежде чем надеть перчатки, потерла руки о пальто. Ей показалось они в чем-то скользком и липком. «Терпеть не могу, когда у мужчин так глаза блестят. Всем им одно и тоже надо. Лишь бы… Что ВВС, что этот. Сальный тип, но грамотный и пронырливый тоже, еще какой. Интересно, он о работе всерьез говорил или так, для красного словца, подмазаться? А что, сидеть в архиве скучновато, но не обременительно. Работать с первоисточниками. Писать статьи мне никто не запретит. Надо подумать, а пока… Что пока? Может действительно Гошу проведать? А что такого? — Мария взглянула на часы.»

— Он наверняка дома«. Не особо задумываясь над своими действиями, она отправилась по знакомому адресу. Ноги сами быстро несли ее в нужном направлении. Что двигало ей в этот миг? Подумав немного, Мария призналась, что это, как ни странно, страх. Страх остаться одной со своими мыслями и недавно полученными знаниями, которые нет-нет да всплывали в ее мыслях. Марии захотелось поговорить с человеком, просто пообщаться, которому ничего не нужно от нее и ей ничего не нужно от него. Да, просто поговорить или даже посидеть и помолчать вдвоем. За много лет журналистской работы она привыкла выжимать информацию из людей. Что ж, Эрнест Иннокентьевич прав в ее отношении, она хищница, но не волк, как он сам а, скорее всего, лиса. Да, он прав, хоть и сам порядочная скотина.»

Эрнест Иннокентьевич Галиньш смотрел в окно, как журналистка удалялась от здания музея до тех пор, пока она не свернула за угол. «Въедливая, настырная, это ее когда-нибудь погубит. Что ж, это ее проблема, но она узнала о договоре, любопытно. Вокруг этой истории слишком много шума поднялось. Все из-за этого придурка на тракторе. Хорошо, с милицией вопрос удалось решить. Зато в газете трезвон поднялся. Не ожидал, что эту газетенку читают так многие. Надо проследить, чтобы больше статей не выходило. И надо разузнать, что это за Гоша такой, черт его побери. В милиции есть его координаты, и в союзе художников, если что, можно выведать».

А тем самым временем Гоша выписывал футбольного вратаря в эффектном кульбите для последнего заказа. Мысли его блуждали далеко от мастерской. В его сознании почему-то вырисовывался образ новой знакомой. Сквозь суровое и напряженное лицо журналиста то и дело проступал иной вид. Женский образ в три четверти разворота. Не очень красивое, не совсем правильное лицо, с резко очерченными скулами и подбородком, впавшими устало-настороженными глазами. Туго забранные в хвост волосы с широкими мазками седины. Очевидно в молодости она была красива или просто привлекательна. Эффектна. Умела себя подать. Парни были без ума от нее, особенно в институте. Скорее в университете, она же журналистка, значит, журфак закончила. «Мария Александровна Сафонова, журналист». Но время пролетело быстро и наложило отпечаток на Марию Александровну. Да, так часто бывает. Они не думают о будущем, полагая, что будут такими как есть всегда. А потом, когда молодость проходит, их начинает колбасить. Начинаются беспочвенные, казалось бы, срывы, истерики, слезы. И голос грубеет от постоянного курения, и бросить уже не получается. Ну, неужели они всерьез думают, что всегда останутся такими… В этот момент в дверь постучали. Затем по лестнице уверенно зацокали женские каблуки. Гоша оторвался от работы и мыслей и сильно отклонился назад, чтобы увидеть прихожую.

Мария прошла ворота и миновала двор, не снижая шага, подошла к двери, постучала. Помня, что Гоша обычно спускается, чтобы открыть, но дверь при этом не запирает, она потянула ручку. Дверь действительно гостеприимно распахнулась, Мария улыбнулась и поспешила наверх.

Гоша стоял в дверях, точнее в дверном проеме, между общей комнатой и мастерской. В его глазах читался если не страх, то испуг.