Фандом: Гарри Поттер. Один проиграл последнюю битву и потерял всех, кто был дорог. У второго попытка поговорить с любимой женщиной закончилась скандалом «с отягчающими». Оба заснули с мыслью «Да пропади все пропадом!» Проснулись…«Все, как заказывали, господа! Пропало!»
260 мин, 30 сек 11350
Похоже, мадам Лонгботтом и сама не желала всеобщего внимания. Иначе, зачем бы ей аппарировать неизвестно куда вместе с ним? Чуть успел собраться, сосредоточиться, а то в мокром от дождя парке она бы оказалась одна. В крайнем случае — с его лацканами в кулаках и болтавшейся между ними головой.
Поднялся на ноги — приземлились все-таки неудачно. Выяснил, что и конечности на месте, и задница никуда не делась — можно уронить ее на высушенную взмахом палочки скамейку. Алиса тоже присела, взглянула доброжелательно:
— Продолжайте.
От такой наглости он чуть все слова не позабыл. Потом забормотал, уже без прежнего воодушевления, что она зря тогда, одиннадцать лет назад, полезла, куда не звали. Ведь то, что с ним теперь происходит, нельзя назвать жизнью при всем желании. Что сама Алиса — дура, самоуверенная, эгоистичная дура, считающая свои идиотские, они же гриффиндорские, ценности вечными и важнейшими.
Потом, кажется, увлекся и пропустил момент, когда вежливое полу-внимание Алисы сменилось сперва возмущением, а потом откровенным бешенством. По крайней мере, пощечина, которую она ему отвесила после фразы: «Лучше бы меня тогда дементор поцеловал!» — его удивила.
— Конечно, лучше! — зашипела она разъяренной кошкой. — А что плохого — лежишь себе в специальном отделении, тепло, светло и мухи не кусают! А может, и не светло, и кусают, только тебе уже начхать! Не надо ни думать, ни отвечать за слова и поступки, ни пытаться как-то выплыть из всего этого дерьма, куда ты… Ты, а не я тебя, понял?! Ты себя туда загнал! Так делай хоть что-то, а не рыдай, будто отхвативший «Тролля» первокурсник! Черт возьми, я так восхищалась тобой когда-то, а ты, оказывается, просто трус! Трус и слабак! И ты не ради своей семьи все на себя брал — хотел вот так легко отделаться! Каких-нибудь несколько секунд — и всё! И ничего тебе больше не нужно! А еще тебе… больше не больно, да?!
Родольфус опешил. Нельзя сказать, что он вовсе не ожидал отпора, но все-таки не такого. Трус, значит? Да еще и слабак?
— А ты сама, — тихо спросил он, — если бы было так больно, что никак не стерпеть, ты бы боролась до конца? Не ушла бы туда, где легче?
— Не знаю, — растерянно прошептала она. — Правда, не знаю. Но тебя я никуда не отпущу, не надейся даже!
Вцепилась в плечи — даже через мантию чувствовалось, какие холодные пальцы. Притянула к себе и (черт, не могло этого быть, сон, бред, игры распаленного воображения!) поцеловала. Нежно и как-то нерешительно, будто девчонка пятнадцатилетняя, а не взрослая замужняя дама, уже больше трех лет руководившая следственным отделом аврората.
— Я тебя люблю! — выпалила вдруг.
А голос искренний-искренний и несчастный-несчастный. Обнять крепко, чтобы сразу согрелась, бедняга, и ответить на поцелуй. А потом аппарировать к себе в гостиницу, уложить ее там на узкую скрипучую койку и уже никуда не отпускать. Всю ночь. И всю жизнь.
— А как же твой муж? — «Он не вломится к нам в самый решительный момент с группой захвата?»
— Не знаю… — растерянно прошептала она. И вдруг снова огорошила: — Но… Я ведь без него тоже не смогу! Я даже никогда не думала о нем… отдельно от себя… Не знаю, не могу объяснить! — Голос уже не только несчастный, в нем самое настоящее отчаяние.
«Нет, наш дорогой муж будет рядом и в нужный момент присоединится», — мысленно усмехнулся Родольфус. Но взглянул на нее — и шутить сразу расхотелось. Алиса плакала — беззвучно, только слезы стекали по щекам. Надо же — только что орала, а теперь плачет. Ну, разве не чудо?
— Что же нам делать?! — спросила.
«Нам?!»
Родольфус смотрел, как она водит кончиком палочки по скамейке, оставляя черный след. Заглавная «А» и вдоль нее линия, похожая на светящуюся палочку. Эмблема аврората, надо же… Смотрел и думал, что сейчас скажет то, о чем, возможно, потом не раз пожалеет. Но по-другому нельзя. Хотя бы потому, что если на его«идем со мной» она спросит:«Куда?», — ему нечего будет ответить.
— Льиса… — Кажется, так ее называл муж? По крайней мере, сам Родольфус все последние дни мысленно обращался к ней именно так.
Она подняла голову. Черт, как же тошно это говорить, но надо, надо!
— Сейчас мы встанем с этой скамейки и разойдемся в разные стороны. И больше никогда не увидимся. И…
«… Всю оставшуюся жизнь будем делать вид, что этого разговора никогда не было», — хотел добавить, но не смог. А еще понимал, что должен оборвать все, все нити, должен сказать: «Я тебя не люблю и никогда не любил». И тоже не мог. Не мог он так соврать, даже ради нее, чтобы ей не пришлось выбирать, не пришлось потом самой врать сыну, мужу и родственникам. И чтобы она могла жить, как привыкла — честно.
— Извини… — поднялся со скамейки и пошел, всеми силами стараясь не оглянуться. Впрочем, у темных литых ворот не выдержал. Медленно повернулся, понимая, что сейчас подписывает приговор и себе, и ее счастливой супружеской жизни. Что увидит Алису — съежившуюся на скамейке, такую маленькую посреди огромного парка, плачущую, несчастную — и никуда уже не уйдет!
Скамейка была пуста.
Поднялся на ноги — приземлились все-таки неудачно. Выяснил, что и конечности на месте, и задница никуда не делась — можно уронить ее на высушенную взмахом палочки скамейку. Алиса тоже присела, взглянула доброжелательно:
— Продолжайте.
От такой наглости он чуть все слова не позабыл. Потом забормотал, уже без прежнего воодушевления, что она зря тогда, одиннадцать лет назад, полезла, куда не звали. Ведь то, что с ним теперь происходит, нельзя назвать жизнью при всем желании. Что сама Алиса — дура, самоуверенная, эгоистичная дура, считающая свои идиотские, они же гриффиндорские, ценности вечными и важнейшими.
Потом, кажется, увлекся и пропустил момент, когда вежливое полу-внимание Алисы сменилось сперва возмущением, а потом откровенным бешенством. По крайней мере, пощечина, которую она ему отвесила после фразы: «Лучше бы меня тогда дементор поцеловал!» — его удивила.
— Конечно, лучше! — зашипела она разъяренной кошкой. — А что плохого — лежишь себе в специальном отделении, тепло, светло и мухи не кусают! А может, и не светло, и кусают, только тебе уже начхать! Не надо ни думать, ни отвечать за слова и поступки, ни пытаться как-то выплыть из всего этого дерьма, куда ты… Ты, а не я тебя, понял?! Ты себя туда загнал! Так делай хоть что-то, а не рыдай, будто отхвативший «Тролля» первокурсник! Черт возьми, я так восхищалась тобой когда-то, а ты, оказывается, просто трус! Трус и слабак! И ты не ради своей семьи все на себя брал — хотел вот так легко отделаться! Каких-нибудь несколько секунд — и всё! И ничего тебе больше не нужно! А еще тебе… больше не больно, да?!
Родольфус опешил. Нельзя сказать, что он вовсе не ожидал отпора, но все-таки не такого. Трус, значит? Да еще и слабак?
— А ты сама, — тихо спросил он, — если бы было так больно, что никак не стерпеть, ты бы боролась до конца? Не ушла бы туда, где легче?
— Не знаю, — растерянно прошептала она. — Правда, не знаю. Но тебя я никуда не отпущу, не надейся даже!
Вцепилась в плечи — даже через мантию чувствовалось, какие холодные пальцы. Притянула к себе и (черт, не могло этого быть, сон, бред, игры распаленного воображения!) поцеловала. Нежно и как-то нерешительно, будто девчонка пятнадцатилетняя, а не взрослая замужняя дама, уже больше трех лет руководившая следственным отделом аврората.
— Я тебя люблю! — выпалила вдруг.
А голос искренний-искренний и несчастный-несчастный. Обнять крепко, чтобы сразу согрелась, бедняга, и ответить на поцелуй. А потом аппарировать к себе в гостиницу, уложить ее там на узкую скрипучую койку и уже никуда не отпускать. Всю ночь. И всю жизнь.
— А как же твой муж? — «Он не вломится к нам в самый решительный момент с группой захвата?»
— Не знаю… — растерянно прошептала она. И вдруг снова огорошила: — Но… Я ведь без него тоже не смогу! Я даже никогда не думала о нем… отдельно от себя… Не знаю, не могу объяснить! — Голос уже не только несчастный, в нем самое настоящее отчаяние.
«Нет, наш дорогой муж будет рядом и в нужный момент присоединится», — мысленно усмехнулся Родольфус. Но взглянул на нее — и шутить сразу расхотелось. Алиса плакала — беззвучно, только слезы стекали по щекам. Надо же — только что орала, а теперь плачет. Ну, разве не чудо?
— Что же нам делать?! — спросила.
«Нам?!»
Родольфус смотрел, как она водит кончиком палочки по скамейке, оставляя черный след. Заглавная «А» и вдоль нее линия, похожая на светящуюся палочку. Эмблема аврората, надо же… Смотрел и думал, что сейчас скажет то, о чем, возможно, потом не раз пожалеет. Но по-другому нельзя. Хотя бы потому, что если на его«идем со мной» она спросит:«Куда?», — ему нечего будет ответить.
— Льиса… — Кажется, так ее называл муж? По крайней мере, сам Родольфус все последние дни мысленно обращался к ней именно так.
Она подняла голову. Черт, как же тошно это говорить, но надо, надо!
— Сейчас мы встанем с этой скамейки и разойдемся в разные стороны. И больше никогда не увидимся. И…
«… Всю оставшуюся жизнь будем делать вид, что этого разговора никогда не было», — хотел добавить, но не смог. А еще понимал, что должен оборвать все, все нити, должен сказать: «Я тебя не люблю и никогда не любил». И тоже не мог. Не мог он так соврать, даже ради нее, чтобы ей не пришлось выбирать, не пришлось потом самой врать сыну, мужу и родственникам. И чтобы она могла жить, как привыкла — честно.
— Извини… — поднялся со скамейки и пошел, всеми силами стараясь не оглянуться. Впрочем, у темных литых ворот не выдержал. Медленно повернулся, понимая, что сейчас подписывает приговор и себе, и ее счастливой супружеской жизни. Что увидит Алису — съежившуюся на скамейке, такую маленькую посреди огромного парка, плачущую, несчастную — и никуда уже не уйдет!
Скамейка была пуста.
Страница 37 из 71
