Фандом: Гарри Поттер. Один проиграл последнюю битву и потерял всех, кто был дорог. У второго попытка поговорить с любимой женщиной закончилась скандалом «с отягчающими». Оба заснули с мыслью «Да пропади все пропадом!» Проснулись…«Все, как заказывали, господа! Пропало!»
260 мин, 30 сек 11314
Потом они целовались у полуразрушенных ворот школы. Конечно, можно было аппарировать даже из библиотеки — защитный барьер до сих пор не восстановили — но почему-то казалось важным соблюдать традиции хотя бы в мелочах. Делать вид, что все в порядке, надеясь, что когда-нибудь так и будет.
— Может, ко мне? — прошептал Рон. — Прямо в комнату, и не заметит никто?
Гермиона отстранилась:
— В другой раз.
— Эхх… Ну что ты за человек! Сначала прячешься в министерстве, теперь вот с этим «пришельцем» возишься! Встречаемся урывками, хуже, чем в школе! Ты вообще можешь жить нормально?!
— Не могу, — прошептала она, чмокнула его на прощание в щеку и тут же аппарировала.
Там:
Алиса, похоже, его приходу не удивилась. Толкнула дверь одной из комнат:
— Гостевая спальня. Теперь гостевая. Чистое белье в шкафу, где кухня — надеюсь, не забыли.
И ушла.
Ужинать Родольфус не стал, белье менять — тоже. Вытянулся на узкой «подростковой» кровати. Пахла она так же, как его вещи. Значит, тот здесь спал, и, похоже, не одну ночь. Здесь, а не рядом с Алисой.
«Или она тебе до сих пор не дала?» — вспомнился вопрос Басти.
«Понятия не имею», — мысленно ответил ему, засыпая.
Здесь:
Дверь азкабанской камеры захлопнулась, лязгнул замок, мелькнула вспышка запирающего заклинания.
Родольфус тихо выругался и присел на узкую лежанку в углу. Надо же, будто и не уходил никуда. Будто не было показаний портрета Дамблдора, заседания Визенгамота, интервью в «Пророке». Не было надежд на то, что раз война закончилась, раз он сделал все, что от него зависело, значит, можно, наконец, перестать «выполнять долг» и начать жить. Можно позволить себе любить ту, чей образ жил в сердце семнадцать лет. Ту, от которой отказался дождливым осенним вечером девяносто второго, и с которой встретился взглядом на том самом заседании. Встретился — и понял, что ничего не прошло, не остыло.
— Алиса…
Где она, что с ней? Кто сейчас рядом? Вроде и понятно, кто: местное воплощение Родольфуса Лестрейнджа. Но что тот за человек? Что собой представляет, если те, кто принял его за «него», не пожелали даже выслушать? Что Робардс имел в виду, говоря «нападение на Лонгботтомов»? И где они все: Алиса, Фрэнк, их сын? И самый главный вопрос: с какого момента все в этом мире пошло не так?!
От размышлений его отвлекло заунывное пение, еще и на каком-то славянском языке. А голос он узнал, пусть и не слышал довольно давно. Подошел к решетке, позвал:
— Тони?
Песня прервалась. В глубине камеры напротив кто-то заворочался, встал с кровати и поплелся в его сторону.
Лязг покатившейся по полу кружки, длинное ругательство все на том же, славянском. Наконец, Антонин Долохов дополз до решетки. Вцепился в нее грязными узловатыми пальцами, замер, всматриваясь. Потом узнал, хрипло засмеялся:
— А-а, Руди! Друг! И ты здесь! Что, сколько низзлу на воле не гулять, а к кормушке вернется? Родной дом, а?
Родольфус молчал, потрясенный тем, как выглядел старинный приятель. Щеголеватого русского было не узнать — тот будто вдвое состарился. Будто провел в Азкабане не пять лет после первого падения Лорда и месяц — сейчас, а намного больше. Черт, а может, в этом мире все так и было?
— Тони…
— Ага, узнаешь! — обрадовался Долохов. — Кстати, я ж тебе еще соболезнования не высказал! Не успел, да-а…
— Какие еще? — а голос подвел, сорвавшись на хриплый шепот. Что еще его ждет в этом дерьмовом, каком-то сумасшедшем мире?
— Ну, о твоих… Белла, конечно, та еще… ой, ладно… О мертвых-то… А Басти жалко, хороший был парень, мне нравился. Эй, Руди! Ты чего такой зеленый?
— Не может этого быть…
— Так ты не знал, что ли? А я тебя… Ну, извини…
Долохов чуть постоял, потом махнул рукой:
— Ладно, еще наболтаемся за остаток жизни, — и вернулся на лежанку.
А Родольфус стоял, будто к полу прирос. Или к решетке этой прилип навсегда.
«Белла… Басти»…
Нет, это было уже слишком. Слишком, черт возьми! И пусть с одной они давно расстались, а со вторым не виделись полгода, мысль о том, что они живы, здоровы, что, по крайней мере, у них все в порядке, грела его в самые тяжелые минуты. Грела не меньше, чем воспоминания об одной встрече, о внезапно свалившейся на него дурацкой любви.
— Хренов мир… — пробормотал, вытягиваясь на койке и укрываясь с головой тонким одеялом. — Бежать отсюда, бежать, пока поздно не стало!
Оставалось понять — как именно? И не стоит надеяться на незнакомую девчонку, которая неизвестно, как к нему относится. Лучше уж самому все продумать, разобраться. Как он здесь оказался? Просто проснулся, так? И, скорей всего, потому, что пожелал проснуться в другом месте.
Может, если заснуть прямо сейчас, не дожидаясь ужина — вряд ли азкабанская баланда в этом мире вкусней — он сможет оказаться там, у себя? Рядом с Алисой, пусть теперь ненавидящей его, но, черт возьми, живой и здоровой!
— Льиса… — шептал, представляя ее лицо, почти незаметные веснушки на тонком носу, серьезные желто-карие глаза… пока усталость не взяла свое, и он не забылся беспокойным сном.
— Может, ко мне? — прошептал Рон. — Прямо в комнату, и не заметит никто?
Гермиона отстранилась:
— В другой раз.
— Эхх… Ну что ты за человек! Сначала прячешься в министерстве, теперь вот с этим «пришельцем» возишься! Встречаемся урывками, хуже, чем в школе! Ты вообще можешь жить нормально?!
— Не могу, — прошептала она, чмокнула его на прощание в щеку и тут же аппарировала.
Там:
Алиса, похоже, его приходу не удивилась. Толкнула дверь одной из комнат:
— Гостевая спальня. Теперь гостевая. Чистое белье в шкафу, где кухня — надеюсь, не забыли.
И ушла.
Ужинать Родольфус не стал, белье менять — тоже. Вытянулся на узкой «подростковой» кровати. Пахла она так же, как его вещи. Значит, тот здесь спал, и, похоже, не одну ночь. Здесь, а не рядом с Алисой.
«Или она тебе до сих пор не дала?» — вспомнился вопрос Басти.
«Понятия не имею», — мысленно ответил ему, засыпая.
Здесь:
Дверь азкабанской камеры захлопнулась, лязгнул замок, мелькнула вспышка запирающего заклинания.
Родольфус тихо выругался и присел на узкую лежанку в углу. Надо же, будто и не уходил никуда. Будто не было показаний портрета Дамблдора, заседания Визенгамота, интервью в «Пророке». Не было надежд на то, что раз война закончилась, раз он сделал все, что от него зависело, значит, можно, наконец, перестать «выполнять долг» и начать жить. Можно позволить себе любить ту, чей образ жил в сердце семнадцать лет. Ту, от которой отказался дождливым осенним вечером девяносто второго, и с которой встретился взглядом на том самом заседании. Встретился — и понял, что ничего не прошло, не остыло.
— Алиса…
Где она, что с ней? Кто сейчас рядом? Вроде и понятно, кто: местное воплощение Родольфуса Лестрейнджа. Но что тот за человек? Что собой представляет, если те, кто принял его за «него», не пожелали даже выслушать? Что Робардс имел в виду, говоря «нападение на Лонгботтомов»? И где они все: Алиса, Фрэнк, их сын? И самый главный вопрос: с какого момента все в этом мире пошло не так?!
От размышлений его отвлекло заунывное пение, еще и на каком-то славянском языке. А голос он узнал, пусть и не слышал довольно давно. Подошел к решетке, позвал:
— Тони?
Песня прервалась. В глубине камеры напротив кто-то заворочался, встал с кровати и поплелся в его сторону.
Лязг покатившейся по полу кружки, длинное ругательство все на том же, славянском. Наконец, Антонин Долохов дополз до решетки. Вцепился в нее грязными узловатыми пальцами, замер, всматриваясь. Потом узнал, хрипло засмеялся:
— А-а, Руди! Друг! И ты здесь! Что, сколько низзлу на воле не гулять, а к кормушке вернется? Родной дом, а?
Родольфус молчал, потрясенный тем, как выглядел старинный приятель. Щеголеватого русского было не узнать — тот будто вдвое состарился. Будто провел в Азкабане не пять лет после первого падения Лорда и месяц — сейчас, а намного больше. Черт, а может, в этом мире все так и было?
— Тони…
— Ага, узнаешь! — обрадовался Долохов. — Кстати, я ж тебе еще соболезнования не высказал! Не успел, да-а…
— Какие еще? — а голос подвел, сорвавшись на хриплый шепот. Что еще его ждет в этом дерьмовом, каком-то сумасшедшем мире?
— Ну, о твоих… Белла, конечно, та еще… ой, ладно… О мертвых-то… А Басти жалко, хороший был парень, мне нравился. Эй, Руди! Ты чего такой зеленый?
— Не может этого быть…
— Так ты не знал, что ли? А я тебя… Ну, извини…
Долохов чуть постоял, потом махнул рукой:
— Ладно, еще наболтаемся за остаток жизни, — и вернулся на лежанку.
А Родольфус стоял, будто к полу прирос. Или к решетке этой прилип навсегда.
«Белла… Басти»…
Нет, это было уже слишком. Слишком, черт возьми! И пусть с одной они давно расстались, а со вторым не виделись полгода, мысль о том, что они живы, здоровы, что, по крайней мере, у них все в порядке, грела его в самые тяжелые минуты. Грела не меньше, чем воспоминания об одной встрече, о внезапно свалившейся на него дурацкой любви.
— Хренов мир… — пробормотал, вытягиваясь на койке и укрываясь с головой тонким одеялом. — Бежать отсюда, бежать, пока поздно не стало!
Оставалось понять — как именно? И не стоит надеяться на незнакомую девчонку, которая неизвестно, как к нему относится. Лучше уж самому все продумать, разобраться. Как он здесь оказался? Просто проснулся, так? И, скорей всего, потому, что пожелал проснуться в другом месте.
Может, если заснуть прямо сейчас, не дожидаясь ужина — вряд ли азкабанская баланда в этом мире вкусней — он сможет оказаться там, у себя? Рядом с Алисой, пусть теперь ненавидящей его, но, черт возьми, живой и здоровой!
— Льиса… — шептал, представляя ее лицо, почти незаметные веснушки на тонком носу, серьезные желто-карие глаза… пока усталость не взяла свое, и он не забылся беспокойным сном.
Глава 4
Там:
Страница 9 из 71
