Фандом: Отблески Этерны. Неисповедимы пути Повелителя Скал, в котором проснулась его сила.
127 мин, 34 сек 15714
— Сударь мой, — произнесла старуха таким тоном, будто разговаривала с буйнопомешанным. — Так герцогиню-то похоронили на прошлой неделе, вот уже пять дней будет… Ты что, совсем ничего не помнишь?
— Как… пять дней? — с усилием прошептал Дик. Только теперь он почувствовал, насколько слаб. Ему пришлось опуститься обратно на постель, и он смотрел на Нэн, едва сумев повернуть голову на подушке.
— Пять дней, сударь мой, — говорила Нэн, гладя его по макушке, словно когда-то давно в детстве. — А прибралась-то она и того больше, пока приготовили… Так в один день с Нэдом их и похоронили. Сиротинушка ты моя…
— Созда… — начал было Дик и осёкся. Только теперь он по-настоящему понял, как это, когда некому молиться. Понял, что чувствовал Алва, узнав о своём проклятии. Рыдания сдавили его горло, и он заплакал так, как не плакал никогда в жизни. Наконец он уже не мог всхлипывать, а просто выл, уткнувшись в подушку и кусая пальцы до крови. Нэн не уходила, а сидела рядом и гладила его то по руке, то по голове.
Когда Нэн убедилась, что он в состоянии её слышать, она заговорила, и Дик снова поплыл на мерных волнах её речи. Только теперь эти волны несли лишь горечь.
— Мы уж боялись, помешался ты совсем, сударь мой, — рассказывала она то, что Дик забыл. — Но к похоронам ты вроде ничего, ожил немного, даже поел сам, заставлять не пришлось. И всё-то совершилось чин по чину: в склепе герцогиню положили, как нужно, рядом с предками. Ты же и цветы к плите клал, разронял все — не помнишь? Дейдри ещё тебе на руки упала, сознания лишилась… А тогда дождь был, пока от склепа шли, промокли все, а заболел ты один. Кто от плаща отказался? — пожурила она его. — Как за тобой твой кэналлиец ни бегал, всё равно ты к вечеру уже слёг, горемычный. И вот спасали тебя, спасали, а только я, дура старая, догадалась про всё — и заговор, и веточки рябиновые, да вот, видишь, камень тебе к изголовью положила, горный хрусталь, чтобы чистым ты был, как он, чтобы хворь твоя ушла…
— Не надо камней, — сорванным голосом попросил Дик. — Не надо, никогда больше. Никаких камней. Я так не могу.
— Ты про что это? — нахмурилась Нэн.
У Дика уже не оставалось сил, чтобы терпеть боль.
— Это я её убил, — равнодушно сказал он. — Я хотел, чтобы она освободила замок от своего присутствия. Я хотел отвезти её в монастырь. Но камни поняли моё желание буквально.
Нэн молча продолжала гладить его по голове.
— Не знаю я, сударь мой, была в том твоя вина или нет, — сказала она наконец.
— Была! — выплюнул Дик. — Я должен был догадаться! Тогда, в Сагранне… вражеская армия уходила… Я бросил: чтоб им, мол, сквозь землю провалиться! — Он помолчал. — На то, что там от них осталось, говорят, страшно было смотреть…
— Вот что мне скажи, — проговорила Нэн, обдумав услышанное. — Хотел ты, чтоб герцогиня умерла? Чтоб армия погибла?
— Нет, — признался Дик.
— А значит, и вины твоей нет.
— Не смей! — взорвался Дик. — Это я виноват! Только я! Я Повелитель Скал, потомок демонов, и я проклят ими, проклят матерью! Проклят всеми! Я сам себя проклинаю, слышишь!
Вздохнув, Нэн снова принялась его гладить, невзирая на бессильный гнев.
— Если сам себя винить будешь, никто тебе не помощник, — сказала она.
— Что ещё случилось? — грубо оборвал её Дик. Ему было всё равно, что произошло в замке, пока он лежал в беспамятстве, просто хотелось, чтобы Нэн перестала ему лгать.
— Что случилось? — переспросила та. — Герцогини в трауре… молятся. Лараки тож. Дейзи вот девочку родила, поправляется потихоньку…
Снова болезненно сжалось сердце, но Дик почти не заметил этого.
— Полюбовник твой совсем с лица спал, ему же голову снимут, если с тобой что случится…
— Кто? — переспросил Дик, подумав, что ослышался.
— Дак кэналлиец же, — удивилась Нэн.
— Как ты его назвала?!
— Я, что ли? — обиделась та. — Сам всё рассказал, пока с ним у постели твоей сидели! Я компрессы меняла, а он караулил, как бы я тебя не убила, смешной какой…
Вздохнув, Дик отвернулся: Диего тоже хорош, не мог попридержать язык, обязательно надо похвастаться, что ублажал самого герцога! Ну, дождётся он ещё доброго слова!
— Ты что, осерчал на него, что ли? — догадалась Нэн. — Да ладно тебе, как будто он на весь замок разорался. Старухе на ухо шепнул и ладно, я-то сама скоро приберусь, всё в могилку с собой унесу.
Дик недоверчиво повернул к ней голову.
— Ты что же это… не удивилась даже?
Нэн тихо фыркнула.
— Было бы чему удивляться, а то же я раньше не знала, как парни между собой тешатся. То-то ты так охолонул, когда я о невесте заговорила… Ты лучше спи, спи, сударь мой, а я к герцогиням пойду, обрадую их.
Дик закрыл глаза и не слышал, как она ушла. Постепенно ему начало казаться, будто всё вокруг состоит из камня: гипсовая постель, тяжёлое мраморное одеяло, рубиновый огонь на верхушках гранитных свечей… Он потрогал грудь, чтобы убедиться, что сердце ещё бьётся, не окаменело, и вздрогнул от движения рядом.
— Как… пять дней? — с усилием прошептал Дик. Только теперь он почувствовал, насколько слаб. Ему пришлось опуститься обратно на постель, и он смотрел на Нэн, едва сумев повернуть голову на подушке.
— Пять дней, сударь мой, — говорила Нэн, гладя его по макушке, словно когда-то давно в детстве. — А прибралась-то она и того больше, пока приготовили… Так в один день с Нэдом их и похоронили. Сиротинушка ты моя…
— Созда… — начал было Дик и осёкся. Только теперь он по-настоящему понял, как это, когда некому молиться. Понял, что чувствовал Алва, узнав о своём проклятии. Рыдания сдавили его горло, и он заплакал так, как не плакал никогда в жизни. Наконец он уже не мог всхлипывать, а просто выл, уткнувшись в подушку и кусая пальцы до крови. Нэн не уходила, а сидела рядом и гладила его то по руке, то по голове.
Когда Нэн убедилась, что он в состоянии её слышать, она заговорила, и Дик снова поплыл на мерных волнах её речи. Только теперь эти волны несли лишь горечь.
— Мы уж боялись, помешался ты совсем, сударь мой, — рассказывала она то, что Дик забыл. — Но к похоронам ты вроде ничего, ожил немного, даже поел сам, заставлять не пришлось. И всё-то совершилось чин по чину: в склепе герцогиню положили, как нужно, рядом с предками. Ты же и цветы к плите клал, разронял все — не помнишь? Дейдри ещё тебе на руки упала, сознания лишилась… А тогда дождь был, пока от склепа шли, промокли все, а заболел ты один. Кто от плаща отказался? — пожурила она его. — Как за тобой твой кэналлиец ни бегал, всё равно ты к вечеру уже слёг, горемычный. И вот спасали тебя, спасали, а только я, дура старая, догадалась про всё — и заговор, и веточки рябиновые, да вот, видишь, камень тебе к изголовью положила, горный хрусталь, чтобы чистым ты был, как он, чтобы хворь твоя ушла…
— Не надо камней, — сорванным голосом попросил Дик. — Не надо, никогда больше. Никаких камней. Я так не могу.
— Ты про что это? — нахмурилась Нэн.
У Дика уже не оставалось сил, чтобы терпеть боль.
— Это я её убил, — равнодушно сказал он. — Я хотел, чтобы она освободила замок от своего присутствия. Я хотел отвезти её в монастырь. Но камни поняли моё желание буквально.
Нэн молча продолжала гладить его по голове.
— Не знаю я, сударь мой, была в том твоя вина или нет, — сказала она наконец.
— Была! — выплюнул Дик. — Я должен был догадаться! Тогда, в Сагранне… вражеская армия уходила… Я бросил: чтоб им, мол, сквозь землю провалиться! — Он помолчал. — На то, что там от них осталось, говорят, страшно было смотреть…
— Вот что мне скажи, — проговорила Нэн, обдумав услышанное. — Хотел ты, чтоб герцогиня умерла? Чтоб армия погибла?
— Нет, — признался Дик.
— А значит, и вины твоей нет.
— Не смей! — взорвался Дик. — Это я виноват! Только я! Я Повелитель Скал, потомок демонов, и я проклят ими, проклят матерью! Проклят всеми! Я сам себя проклинаю, слышишь!
Вздохнув, Нэн снова принялась его гладить, невзирая на бессильный гнев.
— Если сам себя винить будешь, никто тебе не помощник, — сказала она.
— Что ещё случилось? — грубо оборвал её Дик. Ему было всё равно, что произошло в замке, пока он лежал в беспамятстве, просто хотелось, чтобы Нэн перестала ему лгать.
— Что случилось? — переспросила та. — Герцогини в трауре… молятся. Лараки тож. Дейзи вот девочку родила, поправляется потихоньку…
Снова болезненно сжалось сердце, но Дик почти не заметил этого.
— Полюбовник твой совсем с лица спал, ему же голову снимут, если с тобой что случится…
— Кто? — переспросил Дик, подумав, что ослышался.
— Дак кэналлиец же, — удивилась Нэн.
— Как ты его назвала?!
— Я, что ли? — обиделась та. — Сам всё рассказал, пока с ним у постели твоей сидели! Я компрессы меняла, а он караулил, как бы я тебя не убила, смешной какой…
Вздохнув, Дик отвернулся: Диего тоже хорош, не мог попридержать язык, обязательно надо похвастаться, что ублажал самого герцога! Ну, дождётся он ещё доброго слова!
— Ты что, осерчал на него, что ли? — догадалась Нэн. — Да ладно тебе, как будто он на весь замок разорался. Старухе на ухо шепнул и ладно, я-то сама скоро приберусь, всё в могилку с собой унесу.
Дик недоверчиво повернул к ней голову.
— Ты что же это… не удивилась даже?
Нэн тихо фыркнула.
— Было бы чему удивляться, а то же я раньше не знала, как парни между собой тешатся. То-то ты так охолонул, когда я о невесте заговорила… Ты лучше спи, спи, сударь мой, а я к герцогиням пойду, обрадую их.
Дик закрыл глаза и не слышал, как она ушла. Постепенно ему начало казаться, будто всё вокруг состоит из камня: гипсовая постель, тяжёлое мраморное одеяло, рубиновый огонь на верхушках гранитных свечей… Он потрогал грудь, чтобы убедиться, что сердце ещё бьётся, не окаменело, и вздрогнул от движения рядом.
Страница 32 из 34
