Однажды он вернулся на Землю, как убийца возвращается на место своего преступления. Он вернулся: годы и расстояния ничего не значили ни для него, ни для того, чему он был господином и седоком. Устилая раскалённый трек пеплом пропащих душ, он низринулся с небес на чернопёрой птице с серебряным клювом…
14 мин, 22 сек 8379
— Мы сказали ясно, — Все трое, как один.
— А теперь скажу я.
— Верн делает неуловимый жест, и под его открытым взглядом — без очков — троица ёжится.
— Что для меня теперь закон? Что для меня причина, а что следствие? Что правило, а что исключение? Ответ один: ничто, никто, нигде. Не думайте, что познали все пути. Этого не дано вам вашим же собственным законом. Прочь с дороги!
— Мы слышали тебя, — Вновь трое, как один.
— Мы слышали ясно. Больше мы не остановим тебя. Но закон не знает исключений и не освобождает никому путей. Помни.
Вдогонку уходящим:
— Не хочу.
Улыбка. Очки.
… и снова круги по ночам.
— Надо с ней поговорить.
Отгородившийся газетой не ответил.
— Слышишь, ты? — Снова нарушила тишину Евгения.
— Отец ты или нет!?
Бумажная броня даже не дрогнула. Нахмурившись, Евгения оставила попытки достучаться до мужа. Как всегда. Всё равно толку не будет, подумала она, яростно давя дымящийся картофель в пюре. Сколько уж раз… Хлопнула дверь.
— Привет! — Вероника впорхнула на кухню, мимолётно клюнула мать в щёку, — Вот, кормитесь, — сумка опустилась на жалобно скрипнувший табурет у стенки, — Как говорят в народе, фрукт — это самый лучший овощ. А мне опять пора. Чао!
— Постой! — Евгения вскинулась.
— Куда ты?
— Дела! — небрежно улыбнулась дочь, полуобернувшись. И словно растаяла, оставив запах фруктов и чего-то более тонкого — может, полевого ветра?
— Покушай хотя бы, — вдогонку, почти жалобно.
— Некогда! Не хочется!
Хлопнула дверь.
Ну и ладно, подумала мать, давя и давя картошку. Ладно. Она всё-таки не похожа на этих… она счастлива… кажется… Слеза упала в пюре.
Ну и ладно. Солонее будет.
— Эй, девушка!
«Наконец-то. Пять минут на обормота пялюсь.»
Тормоз с шеей от жирафа«.»
— Конечно.
— А? В каком смысле?
«Точно тормоз».
— Я ответила на ещё незаданный вопрос. Конечно. Course. Definido. Да.
— Во как… Владимир я. Влад.
— Ника. Отметим знакомство?
(Та, что сидела с ним рядом, недовольно нахмурилась и отчалила. Но он уже попал и не обратил внимания на эту досадную мелочь).
Они отметили — зайдя в первое попавшееся кафе. Влад был слегка ошеломлён — и, разумеется, не мог видеть тех лёгких нитей, которыми Ника всё крепче оплетала его суть, отрезая «лишние» пути. А у неё это получалось просто, без ненужных размышлений. Чуть повернуть голову, улыбнуться, вздохнуть в нужном ритме, очертить пальцами нечто неопределённое, но единственно важное… Раз, и два — и глубже, сильнее, больше. Теснее. До растворения.
Влад, однако, никак не растворялся. Была у него своя броня, последний козырь и крайний рубеж, за который Ника не могла зайти, как ни старалась. Может, это было его безбрежное самомнение, а может, чья-то любовь… не понять. Силы-то Нике хватало, но опыта — ещё нет. И тогда она решила выложить свой собственный козырь.
— Ну, пойдём?
— Куда?
— Ко мне, конечно. Не пойду же я к мужчине всего после часа знакомства!
— Ха-ха! Пошли!
В подъезде рука Влада обвила её талию; Ника повернулась, посмотрела в глаза, ярко-синие даже в полутьме, взяла в ладони его голову, как большой созревший бутон, и шепнула:
— Не спеши.
И Влад застыл, а руки его повисли. Ника наградила его улыбкой, больше предназначавшейся ей самой, и скользнула вверх по лестнице.
— Догоняй!
Наверно, Влад как-то догнал её, потому что внутрь они вошли вместе… вроде бы… отчётливо помнился только запах её волос и струящийся свет… — Опять торопишься? Сюда. Смелее.
Свечи. Чёрный бархат. Окон нет. Зеркало… точнее, зеркала: огромные, в рост, одно перед другим, глядящие в воронку отражений. Влад настолько не ожидал ничего подобного, что даже немного протрезвел.
— Странные у тебя… привычки.
— Разве мне это не идёт?
— Нет… нет, пожалуй, только такое тебе и подходит.
— Ах, как ты прав! — Скользкий атласный смех.
— Я, в отличие от других, не стесняюсь сознаться, что я — ведьма. Боишься?
— Нет!
— Боишься, я чую. Смотри!
Влад посмотрел.
И ослеп.
Спустя какой-то миг голос, странно ломкий и плоский, сказал:
— Прощай.
Он моргнул. И моргнул снова. Где-то рядом была свежая дыра. Оттуда тянуло холодом и серостью. Это дыра делала всё вокруг плоским. Он оглянулся — но, завершая движение, уже не помнил, что он искал. Дыра затянулась.
Холод и серость остались.
— Ступай-ступай.
Говорящая пристально всматривалась в зеркало, не оборачиваясь. Кажется, он знал её. И… а… Лиза? Рита? Неважно. Подойдя, он попытался обнять её — жест, за которым ничего не стояло, совсем ничего. Не успел. Голос сверкнул сияющим приказом, слепящим, как перчатка в лицо:
— Уйди же!
И приказ тут же переплавился в собственное желание. Он нырнул с головой в облако темноты, а вынырнул у витрины какого-то магазина. На него из-за стекла смотрел бледный манекен, а из стекла — другой манекен, в знакомой одежде.
Глаза у того и у другого были серые. Белёсо-серые, как туман.
Игра.
— А теперь скажу я.
— Верн делает неуловимый жест, и под его открытым взглядом — без очков — троица ёжится.
— Что для меня теперь закон? Что для меня причина, а что следствие? Что правило, а что исключение? Ответ один: ничто, никто, нигде. Не думайте, что познали все пути. Этого не дано вам вашим же собственным законом. Прочь с дороги!
— Мы слышали тебя, — Вновь трое, как один.
— Мы слышали ясно. Больше мы не остановим тебя. Но закон не знает исключений и не освобождает никому путей. Помни.
Вдогонку уходящим:
— Не хочу.
Улыбка. Очки.
… и снова круги по ночам.
— Надо с ней поговорить.
Отгородившийся газетой не ответил.
— Слышишь, ты? — Снова нарушила тишину Евгения.
— Отец ты или нет!?
Бумажная броня даже не дрогнула. Нахмурившись, Евгения оставила попытки достучаться до мужа. Как всегда. Всё равно толку не будет, подумала она, яростно давя дымящийся картофель в пюре. Сколько уж раз… Хлопнула дверь.
— Привет! — Вероника впорхнула на кухню, мимолётно клюнула мать в щёку, — Вот, кормитесь, — сумка опустилась на жалобно скрипнувший табурет у стенки, — Как говорят в народе, фрукт — это самый лучший овощ. А мне опять пора. Чао!
— Постой! — Евгения вскинулась.
— Куда ты?
— Дела! — небрежно улыбнулась дочь, полуобернувшись. И словно растаяла, оставив запах фруктов и чего-то более тонкого — может, полевого ветра?
— Покушай хотя бы, — вдогонку, почти жалобно.
— Некогда! Не хочется!
Хлопнула дверь.
Ну и ладно, подумала мать, давя и давя картошку. Ладно. Она всё-таки не похожа на этих… она счастлива… кажется… Слеза упала в пюре.
Ну и ладно. Солонее будет.
— Эй, девушка!
«Наконец-то. Пять минут на обормота пялюсь.»
Тормоз с шеей от жирафа«.»
— Конечно.
— А? В каком смысле?
«Точно тормоз».
— Я ответила на ещё незаданный вопрос. Конечно. Course. Definido. Да.
— Во как… Владимир я. Влад.
— Ника. Отметим знакомство?
(Та, что сидела с ним рядом, недовольно нахмурилась и отчалила. Но он уже попал и не обратил внимания на эту досадную мелочь).
Они отметили — зайдя в первое попавшееся кафе. Влад был слегка ошеломлён — и, разумеется, не мог видеть тех лёгких нитей, которыми Ника всё крепче оплетала его суть, отрезая «лишние» пути. А у неё это получалось просто, без ненужных размышлений. Чуть повернуть голову, улыбнуться, вздохнуть в нужном ритме, очертить пальцами нечто неопределённое, но единственно важное… Раз, и два — и глубже, сильнее, больше. Теснее. До растворения.
Влад, однако, никак не растворялся. Была у него своя броня, последний козырь и крайний рубеж, за который Ника не могла зайти, как ни старалась. Может, это было его безбрежное самомнение, а может, чья-то любовь… не понять. Силы-то Нике хватало, но опыта — ещё нет. И тогда она решила выложить свой собственный козырь.
— Ну, пойдём?
— Куда?
— Ко мне, конечно. Не пойду же я к мужчине всего после часа знакомства!
— Ха-ха! Пошли!
В подъезде рука Влада обвила её талию; Ника повернулась, посмотрела в глаза, ярко-синие даже в полутьме, взяла в ладони его голову, как большой созревший бутон, и шепнула:
— Не спеши.
И Влад застыл, а руки его повисли. Ника наградила его улыбкой, больше предназначавшейся ей самой, и скользнула вверх по лестнице.
— Догоняй!
Наверно, Влад как-то догнал её, потому что внутрь они вошли вместе… вроде бы… отчётливо помнился только запах её волос и струящийся свет… — Опять торопишься? Сюда. Смелее.
Свечи. Чёрный бархат. Окон нет. Зеркало… точнее, зеркала: огромные, в рост, одно перед другим, глядящие в воронку отражений. Влад настолько не ожидал ничего подобного, что даже немного протрезвел.
— Странные у тебя… привычки.
— Разве мне это не идёт?
— Нет… нет, пожалуй, только такое тебе и подходит.
— Ах, как ты прав! — Скользкий атласный смех.
— Я, в отличие от других, не стесняюсь сознаться, что я — ведьма. Боишься?
— Нет!
— Боишься, я чую. Смотри!
Влад посмотрел.
И ослеп.
Спустя какой-то миг голос, странно ломкий и плоский, сказал:
— Прощай.
Он моргнул. И моргнул снова. Где-то рядом была свежая дыра. Оттуда тянуло холодом и серостью. Это дыра делала всё вокруг плоским. Он оглянулся — но, завершая движение, уже не помнил, что он искал. Дыра затянулась.
Холод и серость остались.
— Ступай-ступай.
Говорящая пристально всматривалась в зеркало, не оборачиваясь. Кажется, он знал её. И… а… Лиза? Рита? Неважно. Подойдя, он попытался обнять её — жест, за которым ничего не стояло, совсем ничего. Не успел. Голос сверкнул сияющим приказом, слепящим, как перчатка в лицо:
— Уйди же!
И приказ тут же переплавился в собственное желание. Он нырнул с головой в облако темноты, а вынырнул у витрины какого-то магазина. На него из-за стекла смотрел бледный манекен, а из стекла — другой манекен, в знакомой одежде.
Глаза у того и у другого были серые. Белёсо-серые, как туман.
Игра.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 3 из 4
