Фандом: Ориджиналы. У шляпницы Полли всё валится из рук. Миссис Бо говорит, что она «втюрилась», джентльмен очаровательно улыбается, а Оскар, конечно, врёт.
25 мин, 9 сек 3080
— В таком случае, — огорчился он, ероша свои рыжие кудри, — шляпка нужна мне завтрашним утром — передай это Полли. Мисс Полли, я хотел сказать… Она ведь должна была всё успеть, не так ли?
— Конечно, сэр! — опять соврал Оскар.
Уж он-то знал, что сестра колит себе пальцы вместо того, чтобы делом заняться, как следует.
Оскар подождал, пока джентльмен скроется за углом, а затем стукнул в витрину. Несмотря на громкое уличное веселье, было прекрасно слышно, как нервно вертится ключ.
— Не успеешь ведь? — с порога вопросил Оскар, пинком распахивая дверь, и тут же ахнул. — Ты разбила все тарелки, ну даёшь!
— Тебе-то что? Всё равно беззубый и есть не можешь. Где ты ещё один потерял?
Полли глядела сердито и вся пылала, но было ясно, что на самом деле она до крайности смущена. Сервиз-то был не из дешёвых! Да и шляпки ворохом лежали на столе, как и утром — она их даже не тронула.
Оскар зашёл за прилавок и показал сестре надкусанную краюшку и зуб, лежащий в кармане.
— Он красивый, да?
— Обычный джентльмен, — ответила Полли рассеянно.
Оскар понял, что разговаривать с сестрой бесполезно — у неё все мысли какие-то однобокие.
«Как можно говорить о джентльменах, когда у меня такой ровный зуб?»
Он поднялся наверх, выудил из-за ворота свёрток с эклерами и припрятал его до вечернего чаепития.
Нет никаких сомнений, что они понравятся тёте Бо. И даже сестре, если она, наконец, доделает эту дурацкую шляпку.
Так бывает, что история начинается задолго до приключений. И заканчивается многим позже. И вообще, если уж откровенно, все приключения против историй, потому что им немножко завидуют.
Полли не смогла обойтись без этого правила, и тем поздним вечером, когда она исколола себе пальцы до слёз, а затем не смогла уснуть, тем звёздным и тёплым июньским вечером, тем волшебным вечером — начались непредвиденные приключения.
На подоконник вспрыгнула толстая жаба. Её кожа была в бородавках, а на лапе болталась тина.
Полли вздрогнула, а жаба вздулась, как барабан, собираясь квакнуть.
И квакнула:
— Позолоти-ква ручку.
Полли захотелось вскрикнуть, расплакаться, а потом даже расхохотаться.
Совсем уже сумасшедшая.
— Полоумная, — выдала она вслух и медленно села в кровати, потирая глаза.
— Грубиян-ква, — обиделась жаба. — Неблагодарная девчон-ква.
И исчезла с подоконника с той же лёгкостью, с какой появилась.
Полли перестала понимать эту жизнь. Она перепугалась, закрыла окно и ставни, зажгла обе лампадки, но ничего не помогало ни разлюбить, ни перестать вспоминать говорящую жабу. Проведя без сна ещё пару часов, она так измучилась, что аккуратно приоткрыла окно. И вполне даже смело перегнулась на улицу через узенький подоконник.
Смотря в смородиновые кусты, где было темно и тихо, она шёпотом поинтересовалась:
— Ты кто?
— Жаба-цыган-ква, — невозмутимо ответил всё тот же голос.
Он был грубоватым, но почему-то приятным. Полли не чувствовала больше страха и спросила опять:
— Так бывает?
— Я — бываю, а остальные меня не ква-саются, — а затем жаба снова вспрыгнула на подоконник и невозмутимо продолжила: — позолоти-ква ручку.
Полли постаралась не отшатнуться, потому что была очень вежливой девушкой. Тогда как жаба не была ни девушкой, ни, тем более, вежливой, и её это совсем не смущало.
— Позолоти-ква, — не отставала она.
Полли вспомнила, как однажды тётушка Бо просовывала фунт сквозь решётку забора, а цыганка (настоящая, нормальная цыганка на двух ногах) прятала монетку в корсаж, и потом обе женщины о чём-то долго шептались.
У жабы не было корсажа, но Полли всё-таки сунулась под кровать и нашла в своём сундучке несколько пенни.
— Этого хватит? — неуверенно предложила она.
Жаба широко раскрыла свой рот, так широко, что язык вывалился почти до самого пола, и пару раз покрутила глазами, пока Полли не поняла — и не положила монетки в эту разинутую и страшную пасть.
«Поэтому она такая толстая?» — подумала шляпница, с интересом наблюдая, как жаба проглатывает. В её животе что-то негромко звякнуло, и сомнений больше не оставалось: жаба была и цыганкой, и копилкой одновременно.
— Что ж, дорогуш-ква, — облизнулась она, — не сшила ту шляпку? Бери-ква её с собой, и попрыгали.
— Но мне её завтра вручать джентльмену, — озадачилась Полли.
— О том-то и речь.
Во дворе было не очень темно: за решёткой калитки ярко горел фонарь, а луна посеребрила все лужи — они тоже как будто бы разгорелись. В орешнике сидел филин и громко ухал; когда Полли со шляпкой в руке прошла мимо, он проводил жабу тоскливым голодным взглядом, но даже не дёрнулся — цыганка спокойно продолжила прыгать у Полли в ногах.
— Сюда, — изредка командовала она, уводя шляпницу дальше от дома, — поторопись, — подгоняла она.
— Ещё долго?
— До утра, — невозмутимо ответила жаба, и Полли подумала, что очень устанет, ведь едва перевалило за полночь.
— Конечно, сэр! — опять соврал Оскар.
Уж он-то знал, что сестра колит себе пальцы вместо того, чтобы делом заняться, как следует.
Оскар подождал, пока джентльмен скроется за углом, а затем стукнул в витрину. Несмотря на громкое уличное веселье, было прекрасно слышно, как нервно вертится ключ.
— Не успеешь ведь? — с порога вопросил Оскар, пинком распахивая дверь, и тут же ахнул. — Ты разбила все тарелки, ну даёшь!
— Тебе-то что? Всё равно беззубый и есть не можешь. Где ты ещё один потерял?
Полли глядела сердито и вся пылала, но было ясно, что на самом деле она до крайности смущена. Сервиз-то был не из дешёвых! Да и шляпки ворохом лежали на столе, как и утром — она их даже не тронула.
Оскар зашёл за прилавок и показал сестре надкусанную краюшку и зуб, лежащий в кармане.
— Он красивый, да?
— Обычный джентльмен, — ответила Полли рассеянно.
Оскар понял, что разговаривать с сестрой бесполезно — у неё все мысли какие-то однобокие.
«Как можно говорить о джентльменах, когда у меня такой ровный зуб?»
Он поднялся наверх, выудил из-за ворота свёрток с эклерами и припрятал его до вечернего чаепития.
Нет никаких сомнений, что они понравятся тёте Бо. И даже сестре, если она, наконец, доделает эту дурацкую шляпку.
Так бывает, что история начинается задолго до приключений. И заканчивается многим позже. И вообще, если уж откровенно, все приключения против историй, потому что им немножко завидуют.
Полли не смогла обойтись без этого правила, и тем поздним вечером, когда она исколола себе пальцы до слёз, а затем не смогла уснуть, тем звёздным и тёплым июньским вечером, тем волшебным вечером — начались непредвиденные приключения.
На подоконник вспрыгнула толстая жаба. Её кожа была в бородавках, а на лапе болталась тина.
Полли вздрогнула, а жаба вздулась, как барабан, собираясь квакнуть.
И квакнула:
— Позолоти-ква ручку.
Полли захотелось вскрикнуть, расплакаться, а потом даже расхохотаться.
Совсем уже сумасшедшая.
— Полоумная, — выдала она вслух и медленно села в кровати, потирая глаза.
— Грубиян-ква, — обиделась жаба. — Неблагодарная девчон-ква.
И исчезла с подоконника с той же лёгкостью, с какой появилась.
Полли перестала понимать эту жизнь. Она перепугалась, закрыла окно и ставни, зажгла обе лампадки, но ничего не помогало ни разлюбить, ни перестать вспоминать говорящую жабу. Проведя без сна ещё пару часов, она так измучилась, что аккуратно приоткрыла окно. И вполне даже смело перегнулась на улицу через узенький подоконник.
Смотря в смородиновые кусты, где было темно и тихо, она шёпотом поинтересовалась:
— Ты кто?
— Жаба-цыган-ква, — невозмутимо ответил всё тот же голос.
Он был грубоватым, но почему-то приятным. Полли не чувствовала больше страха и спросила опять:
— Так бывает?
— Я — бываю, а остальные меня не ква-саются, — а затем жаба снова вспрыгнула на подоконник и невозмутимо продолжила: — позолоти-ква ручку.
Полли постаралась не отшатнуться, потому что была очень вежливой девушкой. Тогда как жаба не была ни девушкой, ни, тем более, вежливой, и её это совсем не смущало.
— Позолоти-ква, — не отставала она.
Полли вспомнила, как однажды тётушка Бо просовывала фунт сквозь решётку забора, а цыганка (настоящая, нормальная цыганка на двух ногах) прятала монетку в корсаж, и потом обе женщины о чём-то долго шептались.
У жабы не было корсажа, но Полли всё-таки сунулась под кровать и нашла в своём сундучке несколько пенни.
— Этого хватит? — неуверенно предложила она.
Жаба широко раскрыла свой рот, так широко, что язык вывалился почти до самого пола, и пару раз покрутила глазами, пока Полли не поняла — и не положила монетки в эту разинутую и страшную пасть.
«Поэтому она такая толстая?» — подумала шляпница, с интересом наблюдая, как жаба проглатывает. В её животе что-то негромко звякнуло, и сомнений больше не оставалось: жаба была и цыганкой, и копилкой одновременно.
— Что ж, дорогуш-ква, — облизнулась она, — не сшила ту шляпку? Бери-ква её с собой, и попрыгали.
— Но мне её завтра вручать джентльмену, — озадачилась Полли.
— О том-то и речь.
Во дворе было не очень темно: за решёткой калитки ярко горел фонарь, а луна посеребрила все лужи — они тоже как будто бы разгорелись. В орешнике сидел филин и громко ухал; когда Полли со шляпкой в руке прошла мимо, он проводил жабу тоскливым голодным взглядом, но даже не дёрнулся — цыганка спокойно продолжила прыгать у Полли в ногах.
— Сюда, — изредка командовала она, уводя шляпницу дальше от дома, — поторопись, — подгоняла она.
— Ещё долго?
— До утра, — невозмутимо ответила жаба, и Полли подумала, что очень устанет, ведь едва перевалило за полночь.
Страница 3 из 7
