Фандом: Гарри Поттер. О жаре, непонимании, фатализме и дожде.
29 мин, 18 сек 426
Конечно, логично: если проблема не хирургического характера, пациенту нечего делать в хирургическом отделении. Но Грейнджер было страшно, безумно страшно. Она никак не могла отделаться от глупой, навязчивой мысли: как только мать покинет стены больницы, с ней обязательно снова что-нибудь случится.
Гермиона настояла на том, чтобы миссис Уилкинс дождалась мужа, потом долго разговаривала с обоими, пытаясь понять, нет ли тех же проблем с памятью у отца. Но нет, опасения оказались напрасны.
Гермиона порекомендовала матери пару недель не выходить из дома, так сказать, во избежание, и предложила иногда навещать ее. Моника, улыбаясь, напомнила о приглашении для Северуса.
Грейнджер заставила себя улыбнуться в ответ и пообещать.
А потом Стоун все-таки выставила ее из больницы, пригрозив пожаловаться шефу на нарушение интерном внутреннего распорядка больницы. И пришлось Гермионе, переодевшись, отправиться домой.
Солнце слепило глаза. Она, чудом не врезалась ни в кого по дороге, прокручивала вчерашний день, соображая, что сказать Снейпу.
Но не пришлось. Он не вышел в прихожую, как делал всегда, хоть сигнальные чары на дорожке и предупреждали, когда кто-нибудь приближался к дому. Сначала Гермиона даже обрадовалась отсрочке, заварила чай и нашла в холодильнике нечто, похожее на пирог.
Но Снейп не показался из лаборатории ни через час, ни через два.
В конце концов она спустилась по лестнице в подвал и постучала в дверь.
— Что? — неохотно отозвался Северус.
— Может, впустишь меня? — спросила Гермиона. — Или сам выйдешь. Я… не купила кексы, но заварила чай, как ты любишь.
— А ты еще не все сказала? — донеслось из-за двери. Голос звучал глухо и странно безразлично.
Грейнджер мучительно захотелось побиться головой о каменную стену. Серьезно? Он обиделся?
— Ты обиделся? — повторила она вслух. — Шутишь?
— Гермиона, ты не знаешь, чего хочешь, — устало сказал Снейп. Наверное, он подошел к двери, потому что следующая фраза прозвучала немного громче: — У тебя есть твоя работа, ты ее обожаешь. Есть родители, о которых ты волнуешься. Друзья, которые далеко, но ты знаешь о них все. Я понимаю. Только не понимаю, зачем тебе еще и я. Работы и родителей тебе вполне достаточно.
Она все-таки не выдержала и села на пол, прислонившись спиной к двери. Так несправедливо звучали его слова, так больно было это слышать!
Гермионе стало тошно. Может, поэтому она сказала совсем не то, что собиралась:
— Неужели трудно понять: некоторые вещи я всегда поставлю на первое место?
Он молчал так долго, что Гермиона закрыла глаза, закусила губу и обозвала себя идиоткой несколько сотен раз. А потом ответил:
— Тогда мне не место в твоей жизни.
— А может, это я тебе не нужна?! — Гермиона уже не соображала. — Я работаю, потому что хочу стать хирургом! Я не могу бросить родителей, я навсегда перед ними виновата! А ты!
— Хватит, Гермиона, — перебил Северус. В его голосе прозвучала безмерная усталость, и Грейнджер замолчала. — Все куда проще. Чтобы я вышел на передний план в твоей жизни, я должен сказать, что люблю тебя. Вернее, я должен был сказать это много месяцев назад. Тогда ты не относилась бы ко мне, как к удобной страховке от одиночества или грелке в постели. Или просто интересному собеседнику. Я не умею говорить таких слов. Как и ты.
Как отрезал.
Гермиона помолчала с полминуты, смаргивая подступающие слезы. Кое-как встала.
— Мне уйти? — она подождала ответа, старательно всматриваясь в стену напротив. — Хорошо, я уйду. Вещи заберу на днях. Прощай.
И решительно пошла вверх по лестнице, так и не услышав звук открывающейся двери.
Конечно, Гермиона поехала в больницу. От квартиры она отказалась пару месяцев назад. Куда еще было податься? К Грейнджерам-Уилкинсам? Смешно. Пора запомнить, что Гермиона Грейнджер не дочь Монике и Венделлу Уилкинс и никогда ею не станет.
Пора привыкнуть: она разрушает все, к чему прикасается. Работа — вот и все, что у нее хорошо получается, только в клинике она чувствует себя нужной. Живой. Настоящей. И нет в мире людей, которые понимали бы ее лучше, чем коллеги, такие же одинокие и неприкаянные. Они слишком много работают.
Стоун замужем, но на грани развода — сутками в больнице, хватается за все. Анна очень закрытый человек, но всем известно, что за год у нее не состоялось ни одного свидания.
В больнице все про всех всё знают, слухи разносятся быстро. Наверняка и про «человека в черном» уже сотню баек сочинили.
Черт!
Гермиона припарковалась, заглушила мотор и вышла из машины. Сжала кулаки и со всей силы ударила по ближайшему дереву — раз, два, три! Встряхнула дрожащие руки и вернулась за руль. Посидела, с каким-то неведомым ранее наслаждением разглядывая сбитые костяшки.
Вот оно. Боль. Вот, что делает нас людьми. Разум бессилен перед болью.
Итак, она вернулась к тому же, от чего ушла благодаря Снейпу год назад. Все закономерно. Так ей и надо.
Et in circulos suos revertitur. …
… И возвращается на круги свои
20 января 2006 года
09:35 p.m.
Гермиона настояла на том, чтобы миссис Уилкинс дождалась мужа, потом долго разговаривала с обоими, пытаясь понять, нет ли тех же проблем с памятью у отца. Но нет, опасения оказались напрасны.
Гермиона порекомендовала матери пару недель не выходить из дома, так сказать, во избежание, и предложила иногда навещать ее. Моника, улыбаясь, напомнила о приглашении для Северуса.
Грейнджер заставила себя улыбнуться в ответ и пообещать.
А потом Стоун все-таки выставила ее из больницы, пригрозив пожаловаться шефу на нарушение интерном внутреннего распорядка больницы. И пришлось Гермионе, переодевшись, отправиться домой.
Солнце слепило глаза. Она, чудом не врезалась ни в кого по дороге, прокручивала вчерашний день, соображая, что сказать Снейпу.
Но не пришлось. Он не вышел в прихожую, как делал всегда, хоть сигнальные чары на дорожке и предупреждали, когда кто-нибудь приближался к дому. Сначала Гермиона даже обрадовалась отсрочке, заварила чай и нашла в холодильнике нечто, похожее на пирог.
Но Снейп не показался из лаборатории ни через час, ни через два.
В конце концов она спустилась по лестнице в подвал и постучала в дверь.
— Что? — неохотно отозвался Северус.
— Может, впустишь меня? — спросила Гермиона. — Или сам выйдешь. Я… не купила кексы, но заварила чай, как ты любишь.
— А ты еще не все сказала? — донеслось из-за двери. Голос звучал глухо и странно безразлично.
Грейнджер мучительно захотелось побиться головой о каменную стену. Серьезно? Он обиделся?
— Ты обиделся? — повторила она вслух. — Шутишь?
— Гермиона, ты не знаешь, чего хочешь, — устало сказал Снейп. Наверное, он подошел к двери, потому что следующая фраза прозвучала немного громче: — У тебя есть твоя работа, ты ее обожаешь. Есть родители, о которых ты волнуешься. Друзья, которые далеко, но ты знаешь о них все. Я понимаю. Только не понимаю, зачем тебе еще и я. Работы и родителей тебе вполне достаточно.
Она все-таки не выдержала и села на пол, прислонившись спиной к двери. Так несправедливо звучали его слова, так больно было это слышать!
Гермионе стало тошно. Может, поэтому она сказала совсем не то, что собиралась:
— Неужели трудно понять: некоторые вещи я всегда поставлю на первое место?
Он молчал так долго, что Гермиона закрыла глаза, закусила губу и обозвала себя идиоткой несколько сотен раз. А потом ответил:
— Тогда мне не место в твоей жизни.
— А может, это я тебе не нужна?! — Гермиона уже не соображала. — Я работаю, потому что хочу стать хирургом! Я не могу бросить родителей, я навсегда перед ними виновата! А ты!
— Хватит, Гермиона, — перебил Северус. В его голосе прозвучала безмерная усталость, и Грейнджер замолчала. — Все куда проще. Чтобы я вышел на передний план в твоей жизни, я должен сказать, что люблю тебя. Вернее, я должен был сказать это много месяцев назад. Тогда ты не относилась бы ко мне, как к удобной страховке от одиночества или грелке в постели. Или просто интересному собеседнику. Я не умею говорить таких слов. Как и ты.
Как отрезал.
Гермиона помолчала с полминуты, смаргивая подступающие слезы. Кое-как встала.
— Мне уйти? — она подождала ответа, старательно всматриваясь в стену напротив. — Хорошо, я уйду. Вещи заберу на днях. Прощай.
И решительно пошла вверх по лестнице, так и не услышав звук открывающейся двери.
Конечно, Гермиона поехала в больницу. От квартиры она отказалась пару месяцев назад. Куда еще было податься? К Грейнджерам-Уилкинсам? Смешно. Пора запомнить, что Гермиона Грейнджер не дочь Монике и Венделлу Уилкинс и никогда ею не станет.
Пора привыкнуть: она разрушает все, к чему прикасается. Работа — вот и все, что у нее хорошо получается, только в клинике она чувствует себя нужной. Живой. Настоящей. И нет в мире людей, которые понимали бы ее лучше, чем коллеги, такие же одинокие и неприкаянные. Они слишком много работают.
Стоун замужем, но на грани развода — сутками в больнице, хватается за все. Анна очень закрытый человек, но всем известно, что за год у нее не состоялось ни одного свидания.
В больнице все про всех всё знают, слухи разносятся быстро. Наверняка и про «человека в черном» уже сотню баек сочинили.
Черт!
Гермиона припарковалась, заглушила мотор и вышла из машины. Сжала кулаки и со всей силы ударила по ближайшему дереву — раз, два, три! Встряхнула дрожащие руки и вернулась за руль. Посидела, с каким-то неведомым ранее наслаждением разглядывая сбитые костяшки.
Вот оно. Боль. Вот, что делает нас людьми. Разум бессилен перед болью.
Итак, она вернулась к тому же, от чего ушла благодаря Снейпу год назад. Все закономерно. Так ей и надо.
Et in circulos suos revertitur. …
… И возвращается на круги свои
20 января 2006 года
09:35 p.m.
Страница 7 из 9
