Жертвуй!

— Слышь, хватит ныть. — неожиданно грубо для себя пробубнил я, и, ко моему удивлению, мальчишка, до этого орущий, тут же замолк, уставившись на меня удивленными глазками. Все пацаны восхищенно замолчали и безотрывно начали глазеть на меня, наверное, мысленно уже приняв меня как своего вожака. Я кашлянул. Это моя минута славы. — Если же и мужики будут плакать, то кому тогда девочек, вечно ревущих, успокаивать, мм? Мужик должен до конца бороться. Так что давай, вставай.

Я, поднявшись, протянул руку мелкому, но его взгляд, полный восхищения и слёз боли, заставил меня смущенно спрятать глаза. Но в ту же секунду он схватил меня за руку, и я, поняв, что он хочет, тут же подсобил ему второй рукой, чтобы он залез ко мне на плечи.

Раз. Два.

Шустрый какой.

— Рик, ты где?! — Лу, ты как всегда вовремя, подожди маленько. Пацаненок с моей помощью быстро и ловко сорвал игрушки и для себя, и для своих товарищей. Восторга и довольного смеха было немерено. Выполнив свою маленькую, но миссию, я опустил на землю мальчишку и развернулся навстречу девушке, но тут же удивленно замер, почувствовав, как кто-то меня дергает за рукав.

— Ну чего ещё? — немного с раздражением спросил я, повернув голову обратно.

Мальчик протягивал мне одну из игрушек, сорванных им.

— Пасиб, дядь! — громко вычеканил он, нахмурив зачем-то брови. Я, хмыкнув, потрепал его за волосы и, приняв подарок и уже догадываясь, кому я его подарю, сказал:

— Это тебе спасибо, мелкий.

Я быстро ушел и скрылся в толпе, хотя был уверен, что мальчишка ещё долго смотрел мне вслед. Я долго высматривал среди незнакомых весёлых и румяных от мороза лиц одну единственную мордашку. Мне везде казалось, что я видел её пышные светлые волосы, что я видел её бежевое пальто, что я видел её счастливую улыбку, но вместо этого постоянно натыкался на совершенно незнакомых мне людей. Где ты, Лу?

— Лу! — крикнул я, не выдержав.

— Рикки! — одновременно со мной позвала меня по имени девушка. Слева. Я развернулся и наконец-то встретился с ней взглядом — стоит, машет мне рукой, смеется. Дура. Я, подбежав к ней, тут же ошарашенно замер, услышав неожиданный грохот сверху, что заставило меня вздернуть голову кверху. Это оказалось всего лишь фейерверком, поэтому я опустил голову обратно, но вот Лу так не думала — она, как малое дитё, смеялась и тыкала пальцем в небо, призывая к радости и меня. Что в нем такого?…

Какие у неё щеки румяные.

Замерзла?

Без перчаток, совсем уже. Ещё бы в футболке вышла, дура.

Какие волосы кудрявые. Всегда жалуется, что от влажности они вьются, но мне наоборот это нравится. Я уставился на снежинки, оказавшиеся в волосах девушки, что придавало ей ещё больше сказочный вид. Я даже и не заметил, как, засмотревшись, сжал в руках игрушку в виде маленького плюшевого серого зайца, подаренную пацанёнком.

Какая же она красивая, эта дура.

— Лу, я люблю тебя! — закричал я, но тут же опешил. Девушка опустила голову, словно её фейерверк уже совсем не волнует, и многозначительно посмотрела в мои испуганные глаза. Сердце сжалось. Что я наделал… Неужели услышала?

Лу наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

— Я тоже люблю…

Я хлопаю глазами. Послышалось?

— Что?! — я нервно и раздраженно переспрашиваю её. Послышалось, наверное… Или нет?

Вдохнув побольше воздуха, девушка кричит мне в ухо, стараясь перекричать грохот фейерверков:

— Я говорю, я тоже люблю салюты!

Я, словно проткнутая шина, сдулся и осел на землю.

Ну вот чё ты лыбишься, Лу?

Дура.

Фейерверки, отгремев в последний раз, затихли. Я сильней сжал в руках игрушечного зайца, которого так хочу подарить этой улыбающейся девушке, которая незаметно и нечаянно вновь разбила мне, идиоту, сердце. Всё, это был мой последний раз, последняя попытка.

Не люблю Рождество.

Безмолвное небо

— Почему. Почему ты не сдашься? Почему?

Я, не обращая внимания на его силуэт, который мелькал постоянно рядом со мной и даже успевал у меня что-то спросить, бежал вперед, отгибая ветки и стараясь не грохнуться носом в землю. Моя первая цель — найти все эти гребанные записки, которых у меня, попрошу заметить, уже потом, кровью и матом набралось четыре штуки, выйти отсюда желательно живым и, конечно же, спасти Лу.

— Почему? Ты же умрешь. Умрешь, если она спасется. Ты хочешь умереть? Почему?

Его наивные и тупые вопросы, заполняющие весь мой разум, туманили мне глаза и почему-то жутко бесили. Но я понял фишку всей игры — этого монстра надо игнорировать. Начнешь с ним разговор, то уже можно считать, что ты признал свое сумасшествие и существование этой парадоксальной худой хрени.

Я не боюсь.

Либо так боюсь, что уже этого и не замечаю, прикрываясь наигранной храбростью и язвительностью. Но даже так, всё равно, ведь юмор и сарказм — главное оружие против страха. Я ведь прав, да? Я ведь… Прав?…

Я ведь не боюсь?…

— Ты не боишься? Ты должен бояться. Ведь я ужас. Я твой страх. Бойся.