Жестокий

— Да… Точнее, тут живёт мой дядя. Мы с мамой почти каждое лето к нему приезжаем. Можете поставить вёдра. Я дальше сама донесу.

— Вот как! — удивился я. — Получается, мы соседи!

— Правда? — приподняла изящные брови девушка. — А Вы живёте здесь? — она указала на только что пройденный нами участок с пустым домом.

— Нет, — покачал я головой. — Я в следующем. Точнее, не я, мой друг. Я тоже здесь в гостях. И ко мне можешь на «ты». Меня Федя зовут.

— А меня Маша, — улыбнулось создание из сказки, — Приятно познакомиться. И спасибо за помощь.

— На здоровье! — чуть поклонился я. — Удачного дня!

— Спасибо! — свежевыкрашенная калитка с лёгким стуком скрыла мимолётный блеск только-только огранённого бриллианта её улыбки.

Рустем вышел мне навстречу, едва я приблизился к забору, отделяющему огород от крыльца его дома. Мой друг не менялся ни капли — смугловатая кожа, утончённые черты лица, красивые восточные карие глаза, крайне короткие, стриженные под машинку чёрные волосы. Мне часто казалось, что его облик претендует на честь, которой прежде удостаивались лишь пирамиды — быть обойдённым временем стороной. Единственными вариативными деталями его внешности были одежда и надетый сейчас на правую руку зеленоватый мешочек особого покроя с нашитыми на нём письменами на индийском алфавите деванагари. В мешочке, как я уже знал, покоились чётки, и рустемовы пальцы чуть заметно шевелились, отсчитывая норму ежедневных молитв.

Мой лучший друг не был атлетом, но от объятий, в которых я тут же оказался, затрещали кости, а ступни оторвались от земли.

— Заждался ж я тебя, братко! — промолвил Рустем, освобождая меня. — Погоди! — окликнул он меня у самых дверей, ведущих во внутренние покои дома. — У тебя тут что-то на спине…

— Где? — завертел я головой.

— Не шевелись, сейчас уберу! — резким и быстрым движением, Рустем снял у меня со спины рюкзак и спешно скрылся в доме. Я лишь вздохнул, махнув рукой, осознав, что произошло.

— Рустем, я тебя когда-нибудь убью! — шутливо пригрозил я, входя в уютную прохладу деревенского дома.

— Не вижу причин, — невозмутимо отозвался мой соратник.

— Вот только не надо включать дурачка, Рус! Ты знаешь причину! — повысил я голос.

— Ну, если ты про это, — Рустем указал глазами на бесстрастно подпирающий белоснежную стену рюкзак. — То забей. Я не мог спокойно смотреть, как ты таскаешь на спине гирю…

— Я на тебе ещё отыграюсь, Рус! — ехидно погрозил я пальцем.

С Рустемом мы были знакомы два года, но лично мне казалось, что мы знаем друг друга всю жизнь. Впервые я встретил его в нашей альма матер на зачислении и сразу понял, что это «мой человек» — как будто узнал в толпе давнего друга (как потом признавался сам Рустем, он испытал то же самое, встретив меня). С тех пор нас редко можно было видеть по отдельности. Даже то, что мы оказались в разных группах, не мешало нам вместе ходить на общие пары (а иногда и прогуливать — тоже вместе), сражаться бок о бок за место в очереди в университетской столовке, быть друг другу третьим плечом на зачётах и экзаменах… да и вне универских стен тоже. С первых же дней Рус проявил себя как личность творческая, неординарная, яркая. Он бы хорош собой, одевался скромно, но со вкусом и я не могу припомнить ни одну из своих сокурсниц, которая не была бы в него тайно (или явно) влюблена. Помнится, ему как-то даже выпало несчастье стать яблоком раздора между двумя его одногруппницами. Кроме того, он был душой компании и настоящей звездой студенческих вечеринок. В нашу бытность «первачами» или, как у нас ещё называли вновь поступивших,«духами», мы с головой ухнули в сладость запретных плодов, сполна вкусив ночной жизни. Но, мой ангел-хранитель своё дело знал, за что ему земной поклон — после трёх-четырёх «пати», новомодные студенческие забавы стали всё больше казаться мне современными версиями сатанинских шабашей. Рустем тяжело переживал мой неожиданный бойкот. Мне же больно было видеть, как мой дорогой человек губит свою душу и вечерами, отложив конспекты, я склонял главу перед образом, пытаясь замолвить за Руса словечко перед Спасителем и Николаем Чудотворцем. И чудо произошло. Рустем, назначение которого координатором вечеринок считалось делом уже решённым, внезапно пошёл в отказную, совершенно обескуражив студсовет. Через неделю завитали слухи, которые я счёл вестниками победы — Рус «вдарился» в религию. Правда, ходили и другие разговоры, которые я поначалу счёл профанацией окрысившегося на него прекрасного пола, чьим обществом мой друг тоже вдруг стал пренебрегать, дескать закодировался (читай — зазомбировался) в какой-то непонятной секте. Рустем, однако, не спешил с опровержением и сказать, что я озадачился его признанием, значит сгладить краски. Он стал кришнаитом. Признаться, не такого чуда ждал я от Николая Угодника. Пару раз у нас с ним происходили«горячие» разговоры, в ходе которых Рус со свойственным ему юморком громил все мои доводы.