Жестокий

Когда я вернулся, повеселевший и словно заново родившийся, в доме уже витали вкусные запахи, а с газовой плиты доносилось соблазнительное бурление и шкворчание, на что мой желудок отозвался утробным нетерпеливым бурчанием. Рустем уже вовсю заправски орудовал ножом, превращая румяные помидоры, пузатые огурцы и петрушку в восхитительный, заправленный оливковым маслом салат. Вскорости подоспели и остальные элементы по-дачному царского пира: гороховый суп, рис с приправами и поджаренным, нарезанным ломтиками адыгейским сыром, свежая, только с грядки, клубника. Вскрылись привезённые мною ананасовые консервы и доставленный мамой Руса из Казани фирменный домашний яблочный сок — холодный, терпкий и необычайно вкусный. Рустем унёс приготовленное в спальню, откуда через полминуты донёсся тонкий звон колокольчика — совершалось таинство освящения пищи. Желая отвлечься от недовольного урчания в животе, я вновь открыл Библию: «И благословил Бог Ноя и сынов его и сказал им: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю. Да страшатся и да трепещут вас все звери земные, и все птицы небесные, все, что движется на земле, и все рыбы морские: в ваши руки отданы они; все движущееся, что живет, будет вам в пищу; как зелень травную даю вам все; только плоти с душою ее, с кровью ее, не ешьте; Я взыщу и вашу кровь, в которой жизнь ваша, взыщу ее от всякого зверя, взыщу также душу человека от руки человека, от руки брата его; кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию».

— Прошу! — позвал к столу хозяин.

Мы расселись перед соблазнительно-дымящимся блюдами, вознесли благодарственные молитвы.

— Ну, за твой приезд! — поднял кружку с яблочным соком Рустем.

— За наступление лета! — отозвался я.

Мы от души чокнулись.

— Что нового? — поинтересовался я, зачерпывая ложкой суп.

— Нового? — глаза Руса вдруг озорно сверкнули. — Тут такие новости, ты бы знал! Сижу я, никого не трогаю, с Господом общаюсь… И тут вижу в окно — идёт по улице красивая девушка, летящей, так сказать походкой, а за ней, навьюченный, кто бы ты думал? — мой друг Федя!

— Не думаю, что на моём месте ты поступил бы по-другому, — парировал я.

— Да ладно, не грей голову! — произнёс, широко улыбаясь Рус. — Это ж я любя! Как сессия там у вас прошла?

Я поведал об экзаменационных перипетиях, о том, что закончил, можно сказать, «на ура» — всего одна четвёрка, которой, на фоне«отлов», как и бесконечно малыми величинами, можно и пренебречь. Рустему повезло больше — его зачётка украсилась сплошными «отлэ», гарантировавшими повышенную стипендию, чему я был искренне рад. Обсудили и однокурсников. Я спросил насчёт Верки и Таньки — тех самых, что бились за Рустема. Тот, смеясь, уведомил, что страсти немного поутихли — видимо, отпугнуло его вероисповедание, ещё экзотическое для России. Зато Лиза Матвеева, другая его одногруппница, живо заинтересовалась его новым образом жизни. На протяжении семестра Рус щедро снабжал её лекциями и другими материалами, у них завязалась активная переписка в «Контакте». Я предложил дать ей почитать «Путешествие домой».

— Я тоже над этим подумывал, — признался Рустем.

Свернувшая в духовное русло беседа понесла нас подобно набирающей силу и глубину реке, минуты полетели стремительно, словно нас подхватило её могучее течение…

В окно стукнула ветка растущей за окном яблони. Я бросил взгляд на улицу и поразился: казалось, минуту назад всё было залито солнцем, а сейчас на крыши и неспешно играющие листвой кроны густого березняка за рустемовым домом опускалась сумеречная вуаль.

Рустем глянул на старые, ещё советского производства часы, охнул:

— Фига мы засиделись! Пойдём Федь, с баней поможешь! Даст Бог — ещё попариться успеем!