Жестокий

… Полуденный жар небольшим прессом давил на непокрытую голову — словно на неё надели медленно разогреваемую сковородку. Ещё не скошенная трава сухо шелестела под ногами. До дороги, выводящей улицу, где стоял наш с Рустемом дом, было, как на грех, далеко и я шёл торопливо, стараясь держаться подальше от выстроившихся в ряд, точно караульные вышки ульев. Над пасекой стоял утробный гул, отчего, несмотря на зной, по телу пробегал неприятный холодок — я с детства не любил насекомых с жалом. Мимо, пронзительно гудя, пронеслась стремительная, похожая на огромную запятую тень. Ничего себе, пчёлы! Вот так размер! Чернобылем попахивает… Ещё пара смазанных теней скользнули мимо — да сколько ж вас, пчёл-переростков! Я почти побежал и шагов через пять замер от ужасающего озарения — никакие это не пчёлы. Это шершни! Блинский! Вспомнился урок биологии, когда нам рассказывали про шершней — они, как и вся осиная родня — хищники, а пчёлы для них — что-то вроде деликатеса. И теперь я оказался в самом центре жестокого членистоногого рэкета. Пары мгновений замешательства хватило, чтобы перепончатокрылые монстры начали окружать меня плотным клубком. И что я им дался? Мысли завертелись сумасшедшей каруселью — вспомнилась и фраза, брошенная вскользь учительницей на том же уроке, что четыре укуса шершня — это, считай, летальный исход, и статейка из «Википедии» с упоминанием о«феромоне тревоги» — особом веществе, выделяющемся из тела мёртвого шершня, заставляющем всё гнездо мобилизоваться против угрозы. Неужели он раздавил кого-то из них по невнимательности? Угрожающий гул нарастал, липкие лапки коснулись икр, предплечья. Потеряв над собой контроль, я отчаянно замахал руками, отгоняя назойливых шершней… Панцирная сетка жалобно скрипнула под подлетевшим сантиметров на пять телом. Ещё стоящий в ушах гуд разъярённых насекомых стих, Рустем с мешочком на руке вопросительно выглядывал из соседней комнаты. Голова облегчённо упала на подушку. Кто бы мог подумать, во что превратится, преломившись чрез подсознание низкий монотонный голос друга, повторяющего мантру.

— Можешь молиться потише? — процедил я ещё блеклым со сна голосом.

— Прости… — потупился мой друг. — Не думал, что ты услышишь…

«Четыре утра! Рус ты точно псих!» — подумал я, проваливаясь обратно в болото сновидений.

«Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой! С фашистской силой тёмною, с проклятою ордой»… — звучный пафосный голос вырвал меня из глубин забытья.

— Братан, не кантуй… — промямлил я, ещё не вынырнув.

— Подъём! Просыпаемся-встаём! — холод противной мокрой кикиморой прыгнул под стаскиваемое одеяло.

— Рус, елё-палы! Отвали! Меня не вставляет вставать в такую рань! — я яростно вцепился в ватный щит блаженного тепла.

— Никакая счас не рань. Почти восемь часов, хватит валяться!

— Плин, меня ж будет плющить!

— Федя, это говоришь не ты. Это твоё тело.

После подъёма включилось человеческое, сознательное начало, напомнившее о прошлогоднем опыте утренних бдений — пожалуй, самой «вкусной» составляющей дачной жизни. Самое сложное — поднять с кровати непокорное тело, дальше легче, а после уже ставшего ритуалом утреннего купания на озере всю сонную тяжесть как отшепчет. Утренняя свежесть пощипывала тело слабым электрическим током, природа уже кипела жизнью — пересвистывались птицы в недалёком березняке, над дачами разносилось надрывное кукареканье, в траве наяривали кузнечики, ветер доносил вместе с запахом росы и навоза далёкое мычание.

Звон старушки-цепи на ведущих к озеру воротах разворошил было начавший отходить в прошлое страх, но вскоре тот снова поблек. В конце концов, нас двое.

Сбросив футболку прямо на траву и оставшись в одном хлопчатобумажном куске ткани до колен, или, как это называется у кришнаитов, гамче, Рус исчез под зеленовато-тёмной водой озера, ожившей сонными кругами. Я с разбегу последовал за ним с решительным боевым кличем, сменившимся жалким блеянием, когда ноги заскользили по не уступающему укатанной ледяной горке глинистому дну.

Равновесие удержать не удалось, и я с глухим всплеском позорно приземлился на пятую точку, укатываясь дальше на глубину. Из-за камышей послышался смех, напомнивший мне о «Вредных советах» Григория Остера:

Если друг твой самый лучший

Поскользнулся и упал,

Покажи на друга пальцем

И хватайся за живот…