Жуки

Существо недовольно квакнуло. Настя провела осклизлым комком по животу, по затвердевшим соскам, между грудями. Губы шептали неразборчивые слова, быстрее и быстрее, пот капал с ресниц. Пальцы сжались капканом, хрустнули косточки, глазки жабы вылезли из орбит, выплеснулась кровь и воняющие тиной внутренности. Жижа обрызгала Настю, а потом к крови, кишкам и поту добавились её слёзы.

*

В небе не было ни облачка, и птицы щебетали, порхая над малинником. Струилась мелкая речушка, но спуститься к воде мешала осока, пищащий комарами камыш и мусор. Замшелые фермы пестрели руганью и номерами телефонов легкодоступных дам. Под ними покрышки и фанера образовали дамбу.

Май выдался знойным. Часы показывали восемнадцать ноль-ноль, но жара не спадала. Тёплый ветер ласкал лодыжки, теребил подол платья. Шуршала щебёнка. Сумочка норовила выпасть из взопревшей ладони. Настя миновала мост — границу, отделяющую город от прилежащих ничейных территорий. Бурьян, укутавший рельсы, вынудил сойти с путей на обочину. Пять минут ходьбы — и она застыла, ошеломлённая пейзажем.

Перед ней простирался могильник, где трупы не хоронили, а бросали под палящим солнцем, под проливными дождями и колким снегом. Мертвецами были отслужившие своё, списанные поезда.

Ржавые, осыпавшиеся деталями, разобранные до платформ. Ветер гулял в остовах кабин, в бледно-зелёных товарняках, в скособоченных, зияющих прорехами вагонах. Всюду топорщились прутья, железки, доски.

Из цементной трубы у подножья холма хлестала, пенясь, вода. Промышленные ручейки, рыжие, как скелеты поездов, змеились по жутковатому пустырю. Гнетущую тишину нарушала воронья перебранка. Птицы оккупировали стрелу подъёмного крана, гнездились на крыше заколоченной будки у недействующего переезда.

Унылая картина вгоняла в ступор.

Здесь живёт Митя? Уж лучше в лесу…

Настя окинула пристальным взором бывшую сортировочную станцию и заприметила фигуру у громоздкого ковша. Мужчина в камуфляжных штанах и вылинявшей рубашке подбирал дохлых ворон и складировал в ковш.

— Молодой человек! — Настя сошла гравийной тропкой к железнодорожному кладбищу.

Осколки пронзали подошвы сандалий. Запах тухлой рыбы въедался в поры.

Мужчина был лыс, бородат и асимметричен, как портреты Пикассо. Мутные глаза безразлично мазнули по гостье.

Тук! — полетела в ковш мёртвая птица.

— Добрый вечер. Я ищу маму Матвея Жука.

Вяло шевельнулась кустистая бровь.

— Я учительница Мити.

Лысый поднял к лицу правую руку, и Насте стоило серьёзных усилий не отпрянуть. Вместо кисти у мужчины был крюк, похожий своей спиральной формой на нагревающий элемент советских кипятильников. Такой же крюк заменял левую кисть.

— Я Митин дядя, — сказал инвалид. Слова вязли в спутанной бороде. — Идите за мной.

Настя выдавила улыбку. Как последнюю запятую зубной пасты из согнутого в три погибели тюбика.

И побрела за мужчиной параллельно локомотивным путям. Гудели высоковольтные столбы вдали. Вороны вспархивали в небо чёрным фейерверком.

С нарастающей тревогой Настя озиралась на руины депо, перевёрнутые и обугленные составы, на тонущие в лужах вагонные тележки. Клетка товарняка раскололась. С перил и лесенки шелушащегося тепловоза свисал ил.

— Вы Коля? — догадалась она. — Вы учились у меня в девяностых.

— Ага, — равнодушно сказал инвалид.

«Господи, — подумала Теплишина. — Этот парень загрыз морскую свинку».

— Что с вашими руками? — осмелилась спросить она.

— Несчастный случай.

Кирпичная постройка с вентиляционной трубой, вероятно, была надземной частью погреба. Двери украшал причудливый рисунок углём: некто с телом лягушки и неотделимой от туловища башкой. Лапы уродца венчало что-то вроде звёзд или медуз. Звездой с пятью лучами был его кричащий рот. Несмотря на всю примитивность рисунка, Настю передёрнуло от отвращения, и грудь под платьем засвербела.

Коля словно бы поклонился намалёванному существу.

Теплишина снова помянула имя Господа. Она увидела забор и дом под сенью яблони. Сарай и курятник. Мигающий лампочкой генератор. Обычный сельский дворик, если бы не марсианский кошмар вокруг. И не плацкартный вагон во дворе. Вагон был целым и обжитым, с сиреневыми занавесками на оконцах.

Около него на деревянной колоде две женщины лущили грецкие орехи. Худощавые, сутулые, с мышиными мордочками. Та, что помладше, была беременна. Пятый-шестой месяц.

— Галя, — окликнул инвалид, — к тебе учительница.

Женщина лет тридцати пяти привстала, морщась. В спортивных штанах и футболке с фотографией певиц из «Спайс гёрлз». Приблизилась, и Теплишина рассмотрела задубевшие шрамы на смуглых костлявых предплечьях.

Настя представилась.

— Вы по поводу моего балбеса? Что он натворил?

— Я просто хотела с вами познакомиться.

— Ну что ж, — сказала Галя. — Пройдём в дом.