Жуки

Настя приготовилась узреть опутанное паутиной логово, под стать обитателям свалки, но очутилась на вполне типичной деревенской кухоньке с цветочным орнаментом обоев, низким потолком и печью. Вешалка у порога, за ней плита, газовый баллон, потрескавшийся шкафчик. В центре стол, на клеёнке солонка и перечница. Под столом — шеренга банок.

Печь закрывала фиалковая штора, но Настя заметила фрагмент рисунка на глиняном боку.

Были две запертые двери, ведущие в глубь дома.

«Не так катастрофично», — подумала Настя.

— Ну? — весьма грубо напомнила Митина мама о своей персоне.

— Гм, да. Митя. Хороший мальчик. Прилежный. Не всё выходит у него сразу, но при определённой помощи… С моей и вашей стороны…

— Я была против школы, — сказала Галя, потупив блёклые глаза. — Мой брат ходил в школу, потому что так велит закон. Но у нас свой закон. И брат ничему не научился там. Дети не любили его. Мы отличаемся от прочих.

— Галина, — произнесла Теплишина, отойдя от шока. В голосе её клокотало возмущение. — Ваш брат мог получить аттестат, окончить училище, найти работу. Он не стал бы инвалидом.

Галя ухмыльнулась зло. Сверкнула золотыми коронками.

— Брат имеет то, что и не снилось вам. Мы счастливы здесь.

— Возможно, — смягчилась Настя, — но Митя ребёнок. И он другой. Он славный парень, ему необходимы знания, образование, профессия, простор. Эта добровольная изоляция, — учительница обвела жестом кухню, — эта резервация без электричества…

Митина мама покачала головой.

— Мы поселились тут, когда ещё не было вашего города. Это вы загнали нас на свалку. Спилили лес. Построили мост и дорогу, а после бросили их ржаветь. Вы изгадили землю моего деда. А теперь вините нас, что мы живём на помойке?

— Я не… — Настя запнулась. Монолог Гали смотрелся бы естественно в фильме об индейцах, отчеканенный вождём Оленья Скала. — Я понимаю. Но мальчик не вырастет полноценным на сортировочной. У него уже появляются странные идеи. У него нет друзей.

— Ошибаетесь, — фыркнула Галя, таращась на дощатый настил пола, — у него будет много друзей. Он уезжает.

— Что? — встрепенулась Теплишина. — Куда?

— К родне. Там… там гораздо чище.

— А школа?

Галя продемонстрировала гостье сутулую спину. С футболки улыбались молоденькие Мелани, Джери, Эмма и Виктория. Зазвенел чайник, щёлкнув, зажглась конфорка.

Настя прокашлялась, собираясь с мыслями. Она была убеждена, что бездельники из области, от санэпидемстанции до службы опеки, разворошат жучиное гнездо. И она костьми ляжет, чтобы ускорить процесс.

— Девушка во дворе — ваша родственница?

— Мы все, — прокряхтела Галя, — родственники.

«Не сомневаюсь», — чёрство подумала Настя, а вслух сказала:

— Она состоит на учёте в роддоме? Где она будет рожать?

— Мы не бомжи, — Галя ошпарила учительницу пренебрежительным взглядом. — У нас есть паспорта и прививки, и разные полезные навыки. Но наши ценности… находятся глубже ваших. Эта земля оберегает нас от зевак, ваших врачей и чиновников.

— И что это объясняет?

— Вы не поймёте. Будете пить чай?

— Нет, спасибо. Мне надо поговорить с Митей.

— Позже.

— Сейчас же, — потребовала Настя. Грудь невыносимо чесалась, но она не обращала внимания.

Галя пожала острыми плечами и молча вышла из избы.

Настя покосилась на фиалковую шторку. На уголок рисунка. Шагнула вперёд, отдёрнула штору, обнажая белую громадину печи.

Глиняную поверхность от лежанки до зольника опоясывал ровный круг и второй, поменьше, вписанный в его сердцевину. Внешний круг щетинился деревцами, схематичными елями. Наружу — кроны, корни внутрь.

«Планета в разрезе», — озарило Теплишину.

В маленьком круге, в условном земном ядре, сидело знакомое Насте чудовище с пастью-звездой и звёздами-лапами. Зона между кольцами была испещрена подобием туннелей, по ним к существу ползли крошечные чёрные фигурки.

У фигурок отсутствовали ноги.

Засвистел чайник, Настя вздрогнула от неожиданности. Узловатые пальцы вцепились ей в волосы.

Учительница заверещала. Сердце ухнуло в пятки. С печи свешивалась рука, тощая и дряблая, заляпанная пятнами лишая. Клешня с силой тянула вверх, и Насте пришлось встать на цыпочки. Скальп горел огнём. Из темноты на неё смотрели пышущие ненавистью глаза. Старуха чавкнула ввалившимся слюнявым ртом. Не голова, а череп, драпированный жёлтым пергаментом. Золушка.

— Нет, мама! — заорала, врываясь на кухню Галя.

Старуха продолжала тащить к себе жертву. Лицо Насти упёрлось в глину, и угольный человечек отпечатался на её щеке.

— Мама, не смей!

Клешня с неохотой отпустила шевелюру гостьи и убралась во тьму.

— Заройте меня, — прохрипела старуха. — Положите меня в домовину без дна.

— Вы как? — Галя потормошила перепуганную Настю. Та отплёвывалась и тяжело дышала.

— Нормально, — наконец вымолвила учительница. Привела в относительный порядок платье и причёску. Даже сумела улыбнуться.

Галя зашторила печь, спрятала безумную старуху и рисунок.

— Мама не в себе, — сказала она извиняющимся тоном.

— Моя тоже, — вздохнула Настя.

Галя выключила кипящий чайник.