Фандом: Ориджиналы. Элина вздыхает и пытается развязать шнуровку на своём платье — роскошном, тяжёлом, расшитом серебром, жёстком от крахмала, подобном тому, о котором она мечтала в далёком детстве, наблюдая за тем, как танцуют знатные дамы. В её воспоминаниях едва ли найдётся место для имён этих знатных дам, хотя, наверное, некоторых она теперь прекрасно знает.
19 мин, 24 сек 12212
А не то попадётся тебе кто-нибудь вроде Алисы Вейзел, хочется рассмеяться Горской — Лексей никогда не знал, чего он ищет в женщинах, прежде чем увидел Алису, что являлась, как ни забавно, родной сестрой Сонга. А не то я могу передумать и оставить тебя себе, хочется серьёзно сказать генералу, но она прекрасно понимает, что Цецила это только подстегнёт к дальнейшим действиям, а не остановит, как ей хотелось бы больше всего на свете.
Элина знала это, потому что перед её глазами всё ещё стоял пример Вольдемара — тому не повезло даже больше, чем Лексею. Алиса, может, и бывала порой стервой, но её требования были вполне объяснимы. Если бы не Алиса, сама Элина занялась бы отловом Лексея из тех сомнительных заведений, куда он отправлялся каждый раз, когда появлялась такая возможность. О судьбе несчастного Вольдемара Горской даже говорить порой не хотелось.
Элина никогда не позволяла Юстиниану расшнуровывать свой корсет — генералы не могут всю жизнь просидеть в кабинете, перебирая огромное множество бумажек и занимаясь написанием тонны бессмысленных отчётов. И пусть сама она в своё время выправляла спину Юстиниану, её шрамы ему видеть совсем необязательно. Элина привыкла чувствовать себя красивой, привыкла восхищать — во всём, каждым своим жестом, каждым словом. А шрамы были лишь ненужным напоминанием о собственных победах, о том, как нелегко они порой давались. Воспоминанием, которое было никак не свести, которое можно было только спрятать. Прятать под множеством слоёв тяжёлой, плотной одежды. Закрывать полностью, не давая никакой возможностью догадаться об этом уродстве.
Должно быть, это не совсем правильно — во всём и всегда стараться оставаться холодной, сдержанной, учтивой. Должно быть, порой куда полезнее вскочить с места и сделать то, что хочется сделать, а не то, что необходимо. Элина гонит от себя все мысли о том, чего ей на самом деле хочется. Элина гонит от себя все мысли, которые считает ненужными, бесполезными, вредными. Как привыкла делать каждый раз, когда что-то выбивает её из привычного течения жизни.
Это недопустимо, твердит себе она. Нужно следить за своей репутацией и не давать чему-либо оставлять на ней пятна.
Элина старается не отводить взгляда от адмирала — иначе он точно догадается, что ей вовсе не хочется его прогонять, иначе он точно всё поймёт, а Горской нужен совсем другой эффект. Горской нужно, чтобы он ушёл, чтобы забыл её. Чтобы выкинул из своего сердца навсегда. Чтобы не портил себе жизнь и не усложнял её существование бессмысленными надеждами на счастливый финал её сказки. Чтобы не маячил перед глазами, каждый день напоминая ей, кто она такая.
Феи не бывают счастливыми. Ни в одной сказке, которую рассказывают детям, не было счастливой феи. Все они должны помочь стать счастливыми другим. Помочь сохранить привычный уклад жизни, возможно, порой внося некоторую сказочность. Феи не остаются счастливы в итоге — они лишь служат средством, могут исцелить, могут помочь сказочному герою достигнуть его цели, но никогда не получают взамен ничего, кроме благодарности, которая быстро забывается, лишь только герой становится счастлив. А для зимней феи, тем более, финал очевиден.
— Даже самой сильной женщине нужна поддержка, — говорит Юстиниан тихо, словно боясь своих слов.
За окном почти начинается метель — такое на уровне бывает редко, и Элина всегда чувствует её приближение, словно может командовать погодой на Ксандрете. Ей приходит в голову, что метель — это красиво. Куда красивее многих зданий. И метель заставляет Элину думать о том, как хорошо, должно быть, на обсидиановом острове, где под стеклянной крышей навеса можно было бы потанцевать… Элина любит танцевать. Не так сильно, пожалуй, как Киндеирн, но всё же…
И она бы, должно быть, уступила бы своему желанию, если бы не знала, как легко Юстиниан простужается — достаточно было чуть больше времени провести на морозе. А уж во время метели на Ксандрете — тем более. Ему не стоит сейчас выходить из дому. Точно не стоит.
Он — единственный летний гость на Ксандрете. Дворянин с далёкого юга, где и вовсе не бывает снега — было совершенно непонятно, что он забыл здесь, на четвёртом по «морозности» уровне. Цецил привык к жаркому солнцу и, должно быть, совершенно другим девушкам. Страстным, огненным… Не ледышкам вроде Элины. И женщина никак не может понять, почему он так тянется к ней — с того самого дня, когда они увиделись впервые. Горская едва ли сможет вспомнить, что это был за день и какое мероприятие было назначено. Да это и вряд ли было хоть сколько-нибудь важно.
Элине хочется улыбнуться его словам. Давно уже никто не говорил ей ничего подобного.
И всё-таки генерал никак не может понять, зачем ему всё это — зачем ему их отношения, слишком странные и неправильные, чтобы быть правдой. И в его привязанности к ней куда больше благодарности, которая исчезнет, растворится со временем, чем того чувства, за которое он эту привязанность принимает.
Элина знала это, потому что перед её глазами всё ещё стоял пример Вольдемара — тому не повезло даже больше, чем Лексею. Алиса, может, и бывала порой стервой, но её требования были вполне объяснимы. Если бы не Алиса, сама Элина занялась бы отловом Лексея из тех сомнительных заведений, куда он отправлялся каждый раз, когда появлялась такая возможность. О судьбе несчастного Вольдемара Горской даже говорить порой не хотелось.
Элина никогда не позволяла Юстиниану расшнуровывать свой корсет — генералы не могут всю жизнь просидеть в кабинете, перебирая огромное множество бумажек и занимаясь написанием тонны бессмысленных отчётов. И пусть сама она в своё время выправляла спину Юстиниану, её шрамы ему видеть совсем необязательно. Элина привыкла чувствовать себя красивой, привыкла восхищать — во всём, каждым своим жестом, каждым словом. А шрамы были лишь ненужным напоминанием о собственных победах, о том, как нелегко они порой давались. Воспоминанием, которое было никак не свести, которое можно было только спрятать. Прятать под множеством слоёв тяжёлой, плотной одежды. Закрывать полностью, не давая никакой возможностью догадаться об этом уродстве.
Должно быть, это не совсем правильно — во всём и всегда стараться оставаться холодной, сдержанной, учтивой. Должно быть, порой куда полезнее вскочить с места и сделать то, что хочется сделать, а не то, что необходимо. Элина гонит от себя все мысли о том, чего ей на самом деле хочется. Элина гонит от себя все мысли, которые считает ненужными, бесполезными, вредными. Как привыкла делать каждый раз, когда что-то выбивает её из привычного течения жизни.
Это недопустимо, твердит себе она. Нужно следить за своей репутацией и не давать чему-либо оставлять на ней пятна.
Элина старается не отводить взгляда от адмирала — иначе он точно догадается, что ей вовсе не хочется его прогонять, иначе он точно всё поймёт, а Горской нужен совсем другой эффект. Горской нужно, чтобы он ушёл, чтобы забыл её. Чтобы выкинул из своего сердца навсегда. Чтобы не портил себе жизнь и не усложнял её существование бессмысленными надеждами на счастливый финал её сказки. Чтобы не маячил перед глазами, каждый день напоминая ей, кто она такая.
Феи не бывают счастливыми. Ни в одной сказке, которую рассказывают детям, не было счастливой феи. Все они должны помочь стать счастливыми другим. Помочь сохранить привычный уклад жизни, возможно, порой внося некоторую сказочность. Феи не остаются счастливы в итоге — они лишь служат средством, могут исцелить, могут помочь сказочному герою достигнуть его цели, но никогда не получают взамен ничего, кроме благодарности, которая быстро забывается, лишь только герой становится счастлив. А для зимней феи, тем более, финал очевиден.
— Даже самой сильной женщине нужна поддержка, — говорит Юстиниан тихо, словно боясь своих слов.
За окном почти начинается метель — такое на уровне бывает редко, и Элина всегда чувствует её приближение, словно может командовать погодой на Ксандрете. Ей приходит в голову, что метель — это красиво. Куда красивее многих зданий. И метель заставляет Элину думать о том, как хорошо, должно быть, на обсидиановом острове, где под стеклянной крышей навеса можно было бы потанцевать… Элина любит танцевать. Не так сильно, пожалуй, как Киндеирн, но всё же…
И она бы, должно быть, уступила бы своему желанию, если бы не знала, как легко Юстиниан простужается — достаточно было чуть больше времени провести на морозе. А уж во время метели на Ксандрете — тем более. Ему не стоит сейчас выходить из дому. Точно не стоит.
Он — единственный летний гость на Ксандрете. Дворянин с далёкого юга, где и вовсе не бывает снега — было совершенно непонятно, что он забыл здесь, на четвёртом по «морозности» уровне. Цецил привык к жаркому солнцу и, должно быть, совершенно другим девушкам. Страстным, огненным… Не ледышкам вроде Элины. И женщина никак не может понять, почему он так тянется к ней — с того самого дня, когда они увиделись впервые. Горская едва ли сможет вспомнить, что это был за день и какое мероприятие было назначено. Да это и вряд ли было хоть сколько-нибудь важно.
Элине хочется улыбнуться его словам. Давно уже никто не говорил ей ничего подобного.
И всё-таки генерал никак не может понять, зачем ему всё это — зачем ему их отношения, слишком странные и неправильные, чтобы быть правдой. И в его привязанности к ней куда больше благодарности, которая исчезнет, растворится со временем, чем того чувства, за которое он эту привязанность принимает.
Страница 5 из 6
