Фандом: Гарри Поттер. На третьем Испытании Турнира Волдеморт вынуждает Виктора Крама принять Метку. После этого ему уже нет дороги назад, в Болгарию. Крам остается в Британии, в рядах Пожирателей Смерти. Три года его жизни — с момента принятия Метки и до последнего мгновения 2 мая 1998 года.
238 мин, 11 сек 18110
Я же разумом понимаю, что писать Гермионе — не самая лучшая идея, что необходимо заканчивать наше с ней общение, как-нибудь отшить ее… Нахамить, в конце концов, чтобы отбить у нее желание со мной общаться.
Но не могу. Каждое ее письмо для меня оказывается важнейшим в жизни. Даже важнее писем от матери.
Сжимаю в руках пергамент с ровными чернильными строчками.
«… Учеба идет неплохо. Амбридж назначили на должность директора. Не уверена, что школьных сов не перехватывают, поэтому отправляю письмо из Хогсмида. Надеюсь, что оно попадет тебе в руки…»
Строчки расплываются перед глазами. Мне до боли хочется помочь тебе, Гермиона. Но я не знаю, как.
И не только помочь. Мне не хватает тебя, не хватает твоего присутствия. Не хватает твоих живых глаз и улыбки. Не хватает твоего голоса… Всей тебя.
Я думал, что могу от тебя отказаться. Думал, что ты разочаруешься в скучных и пустых ответах, и мы разойдемся, как в море корабли, но после того, как ты ворвалась в Мунго… Я не могу отпустить тебя, Гермиона Грейнджер. Хотя весь мой разум говорит об этом — «Отпусти, забудь, откажись». Я отчетливо понимаю, что могу погубить тебя и себя, но…
Оно выше меня.
— Гер-ми-о-на, — старательно проговариваю вслух неудобное и непривычное имя. — Гер… ми… о… на…
За спиной хлопает дверь. Резко оборачиваюсь, выхватывая палочку.
Долохов.
— Дурмстранг, — выпаливает он традиционное приветствие дурмстранговцев и оказывается рядом со столом. — А что это у тебя?
Не успеваю отреагировать, как письмо Гермионы оказывается в руках у Долохова.
— «… очень хочу с тобой увидеться…» — зачитывает он первые попавшиеся строчки с омерзительной интонацией, а я ощущаю, как мои глаза застилает красная пелена, поднявшаяся откуда-то из нутра.
— Положи. На место, — ледяным голосом произношу, утыкая палочку в шею Долохова. — Немедленно.
— О, — Долохов скашивает глаза, но не смущается. Тем не менее, письмо кладет на стол бережно и осторожно. — От девки письмо?
Молчу, лишь смотрю на мужчину.
— Ну да, разумеется. Или от парня? Не, ты нормальный же…
Палочка по-прежнему упирается в шею, вдавливая кончиком небольшую ямку.
— Слушай, ну не горячись! — Долохов, видимо, еще не растерял остатки мозгов. На его лице проскальзывает проблеск понимания. — Прости, ну не знал, что ты так отреагируешь. Опусти палку.
Прищуриваюсь, но палочку опускаю.
— Хех, — Долохов ободряется, сдвигает мои книги и усаживается на край стола. — Слушай, а она откуда? Местная? Хотя да, местная — пишет тебе на английском…
— Местная, — соглашаюсь. Но желания распространяться о Гермионе нет совершенно.
— Сколько ей? С тобой вместе учится? Или была пациенткой?
Одаряю настырного мужчину злым взглядом.
— Ну не кипятись, Вить, — примиряющим тоном произносит Антонин. — Думаешь, я молодым не был? Эх… как вспомню то золотое время… В Дурмстранге-то… ничего ведь не изменилось, так и не выпускают в учебный год на материк?
— Не выпускают, — подтверждаю. — Только на каникулы.
— Вам тоже, как и нам, оставалось только в женское общежитие заглядывать, — мой собеседник фыркает, вспоминая. — Только на каникулах удавалось оторваться в борделе. Ты в какой предпочитал бегать — в маггловский или магический?
— Ни в какой, — бурчу.
— А чего так? Ты это… у тебя там все нормально работает? Ты чего меня пугаешь?
Вздыхаю, стискиваю зубы.
— Я играл в Национальной Сборной по квиддичу, — терпеливо говорю. — У меня не было времени на бордели. После тренировки я ползком до кровати добирался и отрубался, едва подушку видел.
— Упущение… — досадливо говорит Долохов. — Надо наверстывать! Я тут чудесное местечко знаю… Там девочки — как на подбор! Такие лапушки! Тебе понравятся! Если, конечно, он еще работает… Четырнадцать лет прошло, как-никак… Хотя… в сорок третьем работал, что ему каких-то полтора десятка!
Молчу. Долохов спрыгивает со стола и дергает меня за рукав.
— Пойдем! Прямо сейчас! Я только Лорду скажу, что пошел прогуляться.
Не двигаюсь с места. На столе по-прежнему лежит письмо Гермионы. Мне меньше всего сейчас хочется идти в бордель.
Долохов останавливается.
— Невеста твоя? — вдруг совершенно другим тоном произносит он. Я с удивлением различаю сочувствие в его голосе. — Тогда понятно, что тебя в бордель не тянет. Я тоже… Когда Настюша была, на других девок даже смотреть не мог… Эх…
Перевожу взгляд на Долохова. Он, конечно, рассказал мне много чего, но они все были о деятельности Антонина в рядах Рыцарей. А о личной жизни он не говорил вообще ничего. Даже не говорил, что подтолкнуло его на этот путь. Пришел и пришел. Принял Метку и принял. А что, почему…
— Прости старого дурака, — Долохов опускает голову. — Совсем ошалел от этой свободы…
Эта неловкость моего собеседника вдруг пробуждает во мне странный азарт.
— А пошли! — говорю, хлопая руками по столу. — Не невеста она мне. Так, в Хогвартсе познакомились. Развеюсь. Отвлекусь.
Долохов награждает меня испытывающим взглядом, а потом широко улыбается.
— А пошли!
Выходим из комнаты.
Но не могу. Каждое ее письмо для меня оказывается важнейшим в жизни. Даже важнее писем от матери.
Сжимаю в руках пергамент с ровными чернильными строчками.
«… Учеба идет неплохо. Амбридж назначили на должность директора. Не уверена, что школьных сов не перехватывают, поэтому отправляю письмо из Хогсмида. Надеюсь, что оно попадет тебе в руки…»
Строчки расплываются перед глазами. Мне до боли хочется помочь тебе, Гермиона. Но я не знаю, как.
И не только помочь. Мне не хватает тебя, не хватает твоего присутствия. Не хватает твоих живых глаз и улыбки. Не хватает твоего голоса… Всей тебя.
Я думал, что могу от тебя отказаться. Думал, что ты разочаруешься в скучных и пустых ответах, и мы разойдемся, как в море корабли, но после того, как ты ворвалась в Мунго… Я не могу отпустить тебя, Гермиона Грейнджер. Хотя весь мой разум говорит об этом — «Отпусти, забудь, откажись». Я отчетливо понимаю, что могу погубить тебя и себя, но…
Оно выше меня.
— Гер-ми-о-на, — старательно проговариваю вслух неудобное и непривычное имя. — Гер… ми… о… на…
За спиной хлопает дверь. Резко оборачиваюсь, выхватывая палочку.
Долохов.
— Дурмстранг, — выпаливает он традиционное приветствие дурмстранговцев и оказывается рядом со столом. — А что это у тебя?
Не успеваю отреагировать, как письмо Гермионы оказывается в руках у Долохова.
— «… очень хочу с тобой увидеться…» — зачитывает он первые попавшиеся строчки с омерзительной интонацией, а я ощущаю, как мои глаза застилает красная пелена, поднявшаяся откуда-то из нутра.
— Положи. На место, — ледяным голосом произношу, утыкая палочку в шею Долохова. — Немедленно.
— О, — Долохов скашивает глаза, но не смущается. Тем не менее, письмо кладет на стол бережно и осторожно. — От девки письмо?
Молчу, лишь смотрю на мужчину.
— Ну да, разумеется. Или от парня? Не, ты нормальный же…
Палочка по-прежнему упирается в шею, вдавливая кончиком небольшую ямку.
— Слушай, ну не горячись! — Долохов, видимо, еще не растерял остатки мозгов. На его лице проскальзывает проблеск понимания. — Прости, ну не знал, что ты так отреагируешь. Опусти палку.
Прищуриваюсь, но палочку опускаю.
— Хех, — Долохов ободряется, сдвигает мои книги и усаживается на край стола. — Слушай, а она откуда? Местная? Хотя да, местная — пишет тебе на английском…
— Местная, — соглашаюсь. Но желания распространяться о Гермионе нет совершенно.
— Сколько ей? С тобой вместе учится? Или была пациенткой?
Одаряю настырного мужчину злым взглядом.
— Ну не кипятись, Вить, — примиряющим тоном произносит Антонин. — Думаешь, я молодым не был? Эх… как вспомню то золотое время… В Дурмстранге-то… ничего ведь не изменилось, так и не выпускают в учебный год на материк?
— Не выпускают, — подтверждаю. — Только на каникулы.
— Вам тоже, как и нам, оставалось только в женское общежитие заглядывать, — мой собеседник фыркает, вспоминая. — Только на каникулах удавалось оторваться в борделе. Ты в какой предпочитал бегать — в маггловский или магический?
— Ни в какой, — бурчу.
— А чего так? Ты это… у тебя там все нормально работает? Ты чего меня пугаешь?
Вздыхаю, стискиваю зубы.
— Я играл в Национальной Сборной по квиддичу, — терпеливо говорю. — У меня не было времени на бордели. После тренировки я ползком до кровати добирался и отрубался, едва подушку видел.
— Упущение… — досадливо говорит Долохов. — Надо наверстывать! Я тут чудесное местечко знаю… Там девочки — как на подбор! Такие лапушки! Тебе понравятся! Если, конечно, он еще работает… Четырнадцать лет прошло, как-никак… Хотя… в сорок третьем работал, что ему каких-то полтора десятка!
Молчу. Долохов спрыгивает со стола и дергает меня за рукав.
— Пойдем! Прямо сейчас! Я только Лорду скажу, что пошел прогуляться.
Не двигаюсь с места. На столе по-прежнему лежит письмо Гермионы. Мне меньше всего сейчас хочется идти в бордель.
Долохов останавливается.
— Невеста твоя? — вдруг совершенно другим тоном произносит он. Я с удивлением различаю сочувствие в его голосе. — Тогда понятно, что тебя в бордель не тянет. Я тоже… Когда Настюша была, на других девок даже смотреть не мог… Эх…
Перевожу взгляд на Долохова. Он, конечно, рассказал мне много чего, но они все были о деятельности Антонина в рядах Рыцарей. А о личной жизни он не говорил вообще ничего. Даже не говорил, что подтолкнуло его на этот путь. Пришел и пришел. Принял Метку и принял. А что, почему…
— Прости старого дурака, — Долохов опускает голову. — Совсем ошалел от этой свободы…
Эта неловкость моего собеседника вдруг пробуждает во мне странный азарт.
— А пошли! — говорю, хлопая руками по столу. — Не невеста она мне. Так, в Хогвартсе познакомились. Развеюсь. Отвлекусь.
Долохов награждает меня испытывающим взглядом, а потом широко улыбается.
— А пошли!
Выходим из комнаты.
Страница 22 из 66
