Фандом: Гарри Поттер. На третьем Испытании Турнира Волдеморт вынуждает Виктора Крама принять Метку. После этого ему уже нет дороги назад, в Болгарию. Крам остается в Британии, в рядах Пожирателей Смерти. Три года его жизни — с момента принятия Метки и до последнего мгновения 2 мая 1998 года.
238 мин, 11 сек 18129
— А потом куда? — интересуется.
— Есть квартира в Лондоне, — тихо говорю. — Отлежитесь, потом переправлю вас в Болгарию, к матери. Там вас не найдут.
— Хорошо, спасибо, Виктор! — мужчина широко улыбается и ложится на грязный матрас, закрыв глаза в предвкушении свободы.
— Я рада, что у моей дочери есть такой смелый и решительный друг, как вы, Виктор, — кивает Моника Грейнджер, принимая из моих рук точно такую же склянку, которую я давал ее мужу. — Я знаю, что она будет счастлива с вами.
От подступивших слез не могу дышать. Почти не вижу, как женщина ложится на свой матрас. Точно так же, как и ее муж.
— Ты правильно поступил, — на плечи ложатся мягкие руки. — Не плачь.
Пытаюсь вдохнуть, но рыдания рвут горло. Аккуратно поправляю кисть руки лежащей передо мной мамы Гермионы. Слезы застилают глаза.
— Тихо, тихо, дурмстранговец, — Анна Фоминична обнимает меня сзади, и я, развернувшись, утыкаюсь ей лицом в мантию, не в силах сдержаться.
— Тяжел путь Целителя, — убаюкивая меня в своих объятьях, тихим голосом говорит Анна Фоминична. — Самое тяжелое — принимать такие решения. И иногда… иногда бывает, что приходится… приходится так поступать с теми, кто нам дорог. На тебе нет их крови, Витя. Вся кровь на руках тех, по чьей вине ты был вынужден это сделать. Не кори себя. Ты молодец.
Кажется, что слезы не кончаются. Последний раз я плакал… не помню когда.
— Ты очень сильный, Витя, — Анна Фоминична гладит меня по голове. — Очень. Я никогда не видела таких сильных и мужественных людей. Таких больше нет. Держись, дурмстранговец. Кто, кроме нас?
Спустя вечность могу наконец оторваться от мокрой груди Анны Фоминичны и размазать слезы по распухшему лицу.
— Спасибо, — говорю женщине, глядящей на меня с неприкрытой заботой. — Я в порядке. Спасибо.
Она молча кивает, стискивает мне руку.
Наколдовываю Агуаменти, направляю себе на лицо. Струя воды заливает мне мантию, но я почти этого не чувствую. Сколько я так стою, не знаю, но когда я заканчиваю, то на полу нехилая лужа воды.
Высушиваю пол и себя короткими взмахами.
На лицах обоих Грейнджеров застыли легкие улыбки.
— Я… я похороню их… — бормочу оправдывающимся тоном.
Анна Фоминична снова кивает.
Когда я транспортирую тела, укутанные в трансфигурированное из одного из матрасов покрывало, в коридорах мэнора мне не встречается ни одна живая душа.
Кладбище я знаю всего одно. То самое, на котором возродился безносый урод. Но на нем я хоронить Грейнджеров не хочу.
Берег, на который я аппарировал пять минут назад, подходит намного лучше.
Палочкой вынуть четыре кубометра грунта. Трансфигурировать из камня большой гроб, из пары опавших листьев — мягкие подушки. Из сухих травинок — хризантемы.
Бережно укладываю на подушки сперва Венделла, затем Монику, медленно, по одной, руками укладываю цветы.
Простите меня, мистер и миссис Грейнджер. За то, что наше знакомство оказалось таким коротким. За то, что я не сумел выполнить свое обещание. За то, что пообещал невыполнимое. Спасибо вам за то, что позволили познакомиться с вами не только… в застенках Волдеморта. Спасибо вам за то, что позволили общаться с вашей дочерью. За то, что разрешили нашу дружбу. Я обещаю, нет, клянусь, что не причиню вреда вашей дочери и сделаю все, чтобы она не пострадала в грядущей войне, пусть это даже будет стоить мне жизни…
Когда собираюсь уже накрыть гроб тяжелой крышкой, вспоминаю еще кое о чем. Очень важном.
Путь в Малфой-мэнор и обратно занимает у меня минут пять.
— Я обещал вам, — сглатываю, кладу между телами небольшую фигурку китайского огненного шара. — Вот. Это дракон.
Миниатюрный дракон переступает по трансфигурированной белоснежной материи, выпускает иллюзорный огонь.
— Не бойтесь, — как живым, говорю лежащим передо мной Грейнджерам. — Огонь не настоящий.
Взмахом палочки закрываю гроб, укладываю его в вырытую яму и засыпаю землей.
Хотя Анна Фоминична сказала, что я не виноват, я знаю, что это неправда. Я виноват.
Особенно перед тобой, Гермиона.
Ночевать в мэноре тоже не могу. Каждая стенка, каждая дверь кричит мне о том, что я не сдержал обещание. Что я убил родителей своей любимой.
В лондонской квартире все по-прежнему. На всякий случай перестраиваю Охранные и Сигнальные чары. Меньше всего мне надо, чтобы сюда заявился кто-то непрошеный. Убить не убьют, но ударят сильно.
Даю допуск троим — себе, Гермионе и, разумеется, Анне Фоминичне. Все-таки ее квартира. Да и я втайне не теряю надежды, что вдруг она сбежит. Тогда сможет прийти сюда…
В один из июльских вечеров, когда я собираюсь лечь спать и уже стягиваю с себя мантию и штаны, в кухне внезапно раздается хлопок аппарации. Привычным движением выхватываю палочку и бесшумно скольжу к двери.
— Гермиона? — узнаю нежданную гостью. Отступаю, опускаю палочку.
— Есть квартира в Лондоне, — тихо говорю. — Отлежитесь, потом переправлю вас в Болгарию, к матери. Там вас не найдут.
— Хорошо, спасибо, Виктор! — мужчина широко улыбается и ложится на грязный матрас, закрыв глаза в предвкушении свободы.
— Я рада, что у моей дочери есть такой смелый и решительный друг, как вы, Виктор, — кивает Моника Грейнджер, принимая из моих рук точно такую же склянку, которую я давал ее мужу. — Я знаю, что она будет счастлива с вами.
От подступивших слез не могу дышать. Почти не вижу, как женщина ложится на свой матрас. Точно так же, как и ее муж.
— Ты правильно поступил, — на плечи ложатся мягкие руки. — Не плачь.
Пытаюсь вдохнуть, но рыдания рвут горло. Аккуратно поправляю кисть руки лежащей передо мной мамы Гермионы. Слезы застилают глаза.
— Тихо, тихо, дурмстранговец, — Анна Фоминична обнимает меня сзади, и я, развернувшись, утыкаюсь ей лицом в мантию, не в силах сдержаться.
— Тяжел путь Целителя, — убаюкивая меня в своих объятьях, тихим голосом говорит Анна Фоминична. — Самое тяжелое — принимать такие решения. И иногда… иногда бывает, что приходится… приходится так поступать с теми, кто нам дорог. На тебе нет их крови, Витя. Вся кровь на руках тех, по чьей вине ты был вынужден это сделать. Не кори себя. Ты молодец.
Кажется, что слезы не кончаются. Последний раз я плакал… не помню когда.
— Ты очень сильный, Витя, — Анна Фоминична гладит меня по голове. — Очень. Я никогда не видела таких сильных и мужественных людей. Таких больше нет. Держись, дурмстранговец. Кто, кроме нас?
Спустя вечность могу наконец оторваться от мокрой груди Анны Фоминичны и размазать слезы по распухшему лицу.
— Спасибо, — говорю женщине, глядящей на меня с неприкрытой заботой. — Я в порядке. Спасибо.
Она молча кивает, стискивает мне руку.
Наколдовываю Агуаменти, направляю себе на лицо. Струя воды заливает мне мантию, но я почти этого не чувствую. Сколько я так стою, не знаю, но когда я заканчиваю, то на полу нехилая лужа воды.
Высушиваю пол и себя короткими взмахами.
На лицах обоих Грейнджеров застыли легкие улыбки.
— Я… я похороню их… — бормочу оправдывающимся тоном.
Анна Фоминична снова кивает.
Когда я транспортирую тела, укутанные в трансфигурированное из одного из матрасов покрывало, в коридорах мэнора мне не встречается ни одна живая душа.
Кладбище я знаю всего одно. То самое, на котором возродился безносый урод. Но на нем я хоронить Грейнджеров не хочу.
Берег, на который я аппарировал пять минут назад, подходит намного лучше.
Палочкой вынуть четыре кубометра грунта. Трансфигурировать из камня большой гроб, из пары опавших листьев — мягкие подушки. Из сухих травинок — хризантемы.
Бережно укладываю на подушки сперва Венделла, затем Монику, медленно, по одной, руками укладываю цветы.
Простите меня, мистер и миссис Грейнджер. За то, что наше знакомство оказалось таким коротким. За то, что я не сумел выполнить свое обещание. За то, что пообещал невыполнимое. Спасибо вам за то, что позволили познакомиться с вами не только… в застенках Волдеморта. Спасибо вам за то, что позволили общаться с вашей дочерью. За то, что разрешили нашу дружбу. Я обещаю, нет, клянусь, что не причиню вреда вашей дочери и сделаю все, чтобы она не пострадала в грядущей войне, пусть это даже будет стоить мне жизни…
Когда собираюсь уже накрыть гроб тяжелой крышкой, вспоминаю еще кое о чем. Очень важном.
Путь в Малфой-мэнор и обратно занимает у меня минут пять.
— Я обещал вам, — сглатываю, кладу между телами небольшую фигурку китайского огненного шара. — Вот. Это дракон.
Миниатюрный дракон переступает по трансфигурированной белоснежной материи, выпускает иллюзорный огонь.
— Не бойтесь, — как живым, говорю лежащим передо мной Грейнджерам. — Огонь не настоящий.
Взмахом палочки закрываю гроб, укладываю его в вырытую яму и засыпаю землей.
Хотя Анна Фоминична сказала, что я не виноват, я знаю, что это неправда. Я виноват.
Особенно перед тобой, Гермиона.
Глава 8
Два дня я не могу есть вообще. Все проходит мимо, как в тумане. В Малфой-мэнор кто-то приходит, уходит, а я толком не понимаю, кто это был, зачем и почему. Вроде бы приезжает Малфой-младший, но я не уверен.Ночевать в мэноре тоже не могу. Каждая стенка, каждая дверь кричит мне о том, что я не сдержал обещание. Что я убил родителей своей любимой.
В лондонской квартире все по-прежнему. На всякий случай перестраиваю Охранные и Сигнальные чары. Меньше всего мне надо, чтобы сюда заявился кто-то непрошеный. Убить не убьют, но ударят сильно.
Даю допуск троим — себе, Гермионе и, разумеется, Анне Фоминичне. Все-таки ее квартира. Да и я втайне не теряю надежды, что вдруг она сбежит. Тогда сможет прийти сюда…
В один из июльских вечеров, когда я собираюсь лечь спать и уже стягиваю с себя мантию и штаны, в кухне внезапно раздается хлопок аппарации. Привычным движением выхватываю палочку и бесшумно скольжу к двери.
— Гермиона? — узнаю нежданную гостью. Отступаю, опускаю палочку.
Страница 38 из 66
