Зверь

Снаружи, в свете почти полной луны, уткнувшись мордой в опавшую хвою, лежал человек в серой униформе и отчаянно ругался на английском. Не пятнистой, как у нас, а в просто серой, какая бывает у американских летчиков. Лежал он так, естественно не по собственной воле, а потому что на спине у задержанного сидел Юра, заломив его руки за спину. По своей воле летчик только матерился, но, судя по тому, что Маковецкий приготовил внушительных размеров шишку, дабы заткнуть ему рот, это будет продолжаться недолго. Рядом уже стояла большая часть армии спасения — оба мусульманина, Тарас и Паша.

— Так, отставить! — приказал я. — Юра, подними его.

Сообразив, что если я не приказал кончать лазутчика сразу, то, значит, хочу пообщаться с ним, боец откинул ставшую бесполезной шишку, и поднял арестанта. Даже при таком тусклом свете я разглядел звездно-полосатый американский флаг на плече летчика.

— Who are you? What are you doing here? — спросил я.

— I«am James Stone, captain of the USAF, — ответил пилот.»

— Ты смотри-ка! — удивился Булат. — Я думал, ты только по-немецки шпрехаешь, а ты еще и по-английски…

— Ce n«est pas de gaietИ de cœur, — отмахнулся я.»

— Он еще и на машинке может, — усмехнулся башкир.

— Шо он лопочет-то? — поинтересовался Мищенко.

— Капитан ВВС США Джеймс Стоун, был сбит три дня назад во время тренировочного полета, — начал я синхронный перевод.

— Тренировочного, — едко усмехнулся Татарин. — Так мы и поверили!

— Не мешай, — прорычал я. — Are you alone here?

А вот с переводом ответа я не спешил. Казался он слишком бредовым, да и вообще…

— Что он сказал? — насторожился Юра.

— Сказал, что второй пилот погиб, — буркнул я.

— Я, может, не слишком хорошо знаю английский, — покачал головой боец. — Но слово «werewolf» я слышал четко, и переводится это — оборотень. Он сказал, что второго пилота порешил оборотень…

— Так, отставить, — отрезал я, прикуривая сигарету. — Лучше свяжи его покрепче… и шишку зря выкинул — рот ему тоже заткни.

— Как в Германии, — тихо произнес Калачев.

— Что в Германии? — насторожился Елисеев.

— Пущай лучше Татарин расскажет, — отмазался Леха, наткнувшись на мой испепеляющий взгляд. — У него это лучше получается.

— Ладно, я — так я, — с готовностью согласился Булат. — В восьмидесятых, когда я, Леха и наш непревзойденный командир, отдавали долг Родине, служа в ГСВГ, недалеко от нашего батальона стоял еще один батальон. И мы, и те были десантниками, но офицеры, в том числе и наш горячо любимый друг, — он кивнул на меня. — В один голос утверждали, что на одного того десантника нас надо человек шесть — не меньше. Кстати, сейчас-то уж, наверное, можешь рассказать, что за батальон тот был? — повернулся ко мне Закиров.

— Ты продолжай, не отвлекайся, — ответил я, выпустив обалденно красивое кольцо дыма.

— Ну, на «нет» и суда нет. Так вот, в один прекрасный день пропали из той части трое десантников. Понятно, первая мысль — в самоволку ребята убежали. Политрука на ковер, нас — в ружье. Наверно, половину ГДР прочесали — ничего. Да и времени около двух недель прошло — проявились бы где-нибудь. Или у какой-нибудь фрау под боком, или при попытке пересечь границу, или уж и в расположение части вернулись бы. Хренушки! Примерно через месяц — такая же ситуация. На этот раз пропали четверо. Опять в ружье, опять поиски, опять хренушки. Проходит еще месяц — и опять трое пропавших. Тут уже заговорили про то, что и в этот, и в прошлый, и в позапрошлый раз было полнолуние, а кое-кто, в эти же ночи, видел около части здоровенного волка.

Кто-то язвительно хохотнул, кажется — Наиль.

— Смейся, смейся, — отмахнулся Булат. — На следующее полнолуние устроили засаду. А был…

— Был у нас, в штабе армии, такой полковник Сидорчук, — перебил я Татарина. — Трезвым его мало кто видел, и не потому что он пил как собака, а потому что любую подпись с первого раза как родную рисовал. Особенно перед проверками из Москвы, когда в какой-нибудь ein Buch mit sieben Siegeln обнаруживались косяки, которые срочно надо исправить, большая половина штабов бежала к нему. Деньгами давать как-то не принято было — вроде как взятку даешь, подтверждаешь, что не случайно накосячил, а намеренно Родину-мать обманул. Потому и расплачивались с ним коньяком, или подарками какими-нибудь… словом, приходилось пить мужику.