Зверь и Даниель

Отступал Рыгор от домишек в сторону, отступал и в лесу оказался. Дорога до Брынжатницы прямая, а прямо за ней вдали и огонёк мелькнул — тёплый очаг в часе пути. Повернулся Рыгор, а со спины чёрные холмы: не деревня, а кладбище, не к добру. А в Брынжатнице боярин Словиш ещё сам примет-накормит, а может и товар дорогой весь купит, о котором служанка донесла. Собрал Рыгор свою храбрость в кулак, помолился за удачу «Иэ, Шаб» и пошёл по дороге, прямой и радостной, тёмной и лесной.

Шёл, а чтоб страх отогнать — о семье думал. О том, как скоро придёт он на Серебряную речку, к жене да детям. И с чего такая тоска по семье вдруг, хоть и правильная?! А с того, что встретил он давече одного человека, южного, кожей тёмного, тоже коробейника. Удивительные товары были у того — жемчуга радужные и бледные, амбра морская, камешки с духами, шелка легчайшие. Объяснялся тот трудно, местный пополам с бродячим египетским, но ходоки-торговцы поймут друг друга. Выпили с ним, побратались, знаками Шаб обменялись. Тот о своей семье говорил, что давно не видел — годы бегут, а он идёт. И всё в одну сторону — прочь от дома, расплакались оба. Вот тогда на Рыгора тоже тоска напала. Обнялись они в этом горе, коробами с товаром обменялись. И в стороны родных домов разошлись. Южанин — на Юг, Рыгор — на Север. С той встречи реже стал Рыгор останавливаться, короче ночевать, дешевле торговать, лишь домой, быстрее домой.

Ближе теперь огонёк мерцал, но деревяшка на ноге больно холодить начала. Стал Рыгор поглядывать вокруг — где присесть сможет. Слева от него свет луны выхватил пенёк пологий, от тропы два шага, на пять минут ногу протянуть, кулаком побить, чтоб не морозила, и дальше.

И только ступил коробейник с тропы, как вдруг протянул откуда-то тонкий старческий голосок:

— Не садись на пенёк, не ешь пирожок!

— Чур меня, чур, — отмахнулся от наваждения торговец, сердце у него в пятки ушло. Лес, да тьма и вдруг такое… — Неужто опять сглазили?! — пробормотал Рыгор — Аль почудилось… Давно на Рыгора порчу не наводили, но чуять он её научился. Давнее воспоминание в памяти заворочалось. С пирожков тоже началась… да с оладьями, с малосольными огурчиками, медовухой, рябчиком копчёным, северной солёной слизь-рыбой и всеми яствами. Посадили его в селении за стол, а он с болезнью там остался. Жители тогда его выгнали на поля, зубы заговаривали, что болезнь поносную — «её переварить надо».

А посреди поля старик с косой сидел в чёрной накидке. Ноги как в землю вросшие. Подбородок седым мхом обёрнут. Приветствовал тогда коробейник старика.

— Они всех гостей травят так, — сказал тот Рыгору.

— Землю так добрят. Матушка тут неплодородная — вот они порчу напускают, а затем жертву в поля, значит. Я — волхвом бродячим был. Встретили и накормили. И два месяца тут бродил, как бадья с квасом, ягодами питался. Но мне Шаб в мести споможет… Они придут в поля на страду, да тут и останутся.

— Старик говорил всё это, натачивая косу.

— Помогу я тебе. Держи дудку, от всякой порчи — её мой праотец выбил из дуба, чтобы свояка Даниеля подзывать, только ты вороти.

— И старик блеснул солнечным зайчиком с лезвия косы прямо в глаза Рыгору.

— Садись над землёю-матушкой и, когда прижмёт, дуй в свистульку, что есть сил, пока не почувствуешь, что наговор дымом из ушей выходит, — закончил он совет.

Дудку должен был вернуть, которую одолжил от сглазу поносного лечиться… Рыгор-дурак… а, воротившись, нашёл старика среди пылающих изб, сидевшего кровью забрызганным, убитых сельчан косою кромсал. В жизни страху такого коробейник не испытывал, убежал оттуда с чёртовой дудкой. Никогда короб таким лёгким не казался, а деревянная нога настолько сподручной.

Но это давно было. И прятаться он научился с тех пор от всех духов — в дым заморского зелья кутается, и ни один демон не достанет.

— Не дам себя сглазу с потрохами сожрать, — решил Рыгор.

— Выкину всё, что в Каверне взял, мало ли в чём порча. И дыму надо.

Рука к боку и малый кисет крепче обхватила. Ещё один пенёк с тропы усмотрел и только шаг с дорожки ступил, как замолкли сверчки и опять сверху:

— Не садись на пенёк, не ешь пирожок! — угрожающе скрипит уже знакомый голос.

— Да не буду я есть твои пирожки, выкину! Сгинь, нечисть!

— Мои пирожки выкинуть?! — крышка короба за спиной Рыгора откинулась — вытянулись оттуда руки, обвешанные пёстрыми лентами-змеями, разметались гадюки вкруг лица коробейникова, сверкая глазами-пуговицами; бритвы, шилья с их языков полезли. Почувствовал торговец, как опутывают ноги-руки склизкие щупальца, впиваясь присосками в кожу.