Звериной тропой

— Никак еще одного порешил, — застонала лиса.

— Еще, — угрюмо согласился Колобок.

— Только ведь не своей-то волей! Сама видишь: божья рука мною двигала.

— Деньги-то кровавые, что же, прогулял все?

Хозяйка испуганно посмотрело на помертвевшее лицо Колобка, на глубокие складки очертившие его рот.

— Оставил я их. Спалил. Рядом с волчьим логовом была глубокая яма. Свалил я туда покойника, ассигнации сверху высыпал, керосином все облил и поджег. А потом прочь пошел. После, как почтовую карету-то мы с волками ограбили, губернатор всю полицию на ноги поставил. В уездах воинские команды. На дорогах казаки. Любого бродягу волокут на съезжую. Деньги ищут. На волков охоту ведут. За каждым деревом охотник с двустволкой. Красные флажки на каждом кусте. Случайных волков тогда побили страсть… — Это уж мне куда как известно, — вставила лиса. -Кума моего тогда так изувечили, что теперь вместо ноги на деревяшке шкандыбает. Будто и не волк больше. Не знает, кого и благодарить-то за это. Выходит, тебя.

— Судьба такая, — с мукой в голосе произнес Колобок.

— И у него, и у меня. Я-то за свой грех душой заплачу, а не ногой деревянной.

— Видать так. Да все одно, милок, обидно!

Колобок посидел с минуту молча. Ежась так, будто уличный холод терзал его и здесь: в лисьей избушке, рядом с жаркон натопленной печью.

Кое-как собравшись с мыслями и как бы решившись на что-то мрачное, он продолжил: «Прятался я тогда по лесам и оврагам. Оголодал, оборвался весь. Ягодами да грибами питался. Малый костерок развести боялся. Думал: вот дожди зарядят, ветром холодным обдует, и пропал я. Слягу под кустом с чахоткой и только поминайте, как звали.»

Однажды просыпаюсь от странного шума. Какие-то люди на скрипках да гитарах играют, в бубны бьют, песни поют веселые. Выглядываю из кустов. Оказалось, я вчера рядом с цыганским табором заночевал и от усталости даже не заметил. Приглядываюсь, а посреди табора каляска стоит. А в ней медведь. Важный такой да веселый. Сюртук на нем военный из дорогого английского сукна ( я после знакомства с волками в таких делах разбирался). Белая фуражка на затылок лихо заломлена. Эполеты поручика серебром горят. Кругом медведя цыгане музыку играют, а он им ассигнации швыряет. Потом нагибается вдруг из коляски и медвежьей своей лапой какую-то черноокую красотку в монистах сгребает и в уста сахарные целует.

Засмотрелся я на это дело, тут-то меня цыганята и выследили. Подбежали гурьбой, шум такой подняли, что на всю волость слыхать. Подвели меня к коляске с поручиком.

— Кто таков? — спрашивает.

— Пропащая душа, — смиренно отвечаю.

— Родители Колобком назвали. Прикажите, ваше благородие, меня здесь удавить, так и от меня поклон будет, и от православных людей слава.

Расхохотался медведь во все горло. А голос у него был густой и низкий будто у соборного дьякона.

— Отчаянный — значит. Люблю отчаянных. Сам такой. На отчаянных положится можно и любое дело поручить. Пойдешь ко мне служить?

А у меня в животе от голода так крутит, будто там черти горох молотят. Холод до костей прогрыз. Только и остается, что помирать. А помирать-то не хочется!

— Пойду, — поклонился я медведю в пояс.

Тут поручик ус подкрутил, глазом ласково так подмигнул, руку в карман засунул и кинул серебреный рубль мне на водку.

Вечером на казенной квартире обрядил он меня в ливрею с галунами и нитяные перчатки. Да выдал рубля полтора денег на хозяйственные надобности. Осмотрел меня со всех сторон, хмыкнул удовлетворенно да и брякнулся в кресла. Набил я ему трубку, подал гитару с бантом и на скамеечку рядом уселся. Медведь и сам песни пел все больше про любовь и сердечные страдания, и любил, что бы я ему подпевал. Как бы вторым голосом.

Так и жили мы во будто сне. Спали до полудня. Пробуждались в похмелье. Умывались в тазу. Потом какими-то казенными делами, к которым поручик был определен занимались. Вечерами он визиты к господам делал. А ночами то с цыганами, то с актерками пропадал.

Бывало, часов около одиннадцати от одного титулярного советника прибегают. Требуют барина забирать.

Прихожу, а там настоящее светопреставление. В прихожей зеркало разбито. Хозяйка в слезах. У хозяина лицо сбоку как бы опухло. Прислуга к стенам жмется. И под столиком в углу того-с… не хорошо.

Тут уж я своего барина брал в охапку, надевал на него фуражку и шинель и к извозчику тащил. Попробуйте пьяного медведя по городу на Ваньке провести. Добрым людям-то была потеха! Такого стыда я уж с ним натерпелся!

А утром будто бы и не было ничего. Сидит медведь на кровати за голову держится.

— Сходи-ка ты, Колобок, в лавку, — говорит.

— Принеси мне клюквы моченой и две бутылки кислых щей!

Выхлещет поручик щи, клюквой заест и ну давай на гитаре бреньчать да горло драть. Музыка, говорил, нервы ему успокаивает. А я, сам чарку казенного вина приняв, его благородию вполголоса подпевал.

Так бы мы с ним от пьянства оба и померли, да только судьба нам выпала иная.