Звериной тропой

Заметил я, что медведь мой стал грустен. Все время писем ждал из разных мест ждал и деньгами, как прежде, уже не бросался. Сидел все больше на квартире, трубкой дымил и на гитаре тренькал. Однажды зовет медведь и говорит.

— Понимаешь, Колобок, случаются в жизни благородного человека, такие нелепости, когда сама Фортуна на него как бы наплевала. Жил он не тужил среди дам и отважных товарищей. Срывал цветы удовольствия и горя не знал. Думал: сам черт ему не брат. И вот, будучи натурой страстной, растратил он казенные суммы. Двадцать пять тысяч. Не так и много, да вот взять их неоткуда. Ибо злопамятны человеки… Ну, да что о том! Тут-то жизнь и предстала передо мною своей черной стороной. Казенные закупки произвести требуется, а денег-то нет. Значит, идти мне в каторгу. В арестантские роты.

— О, Господи! — заплакал я.

— Что же нам теперь делать?

— Молчи, Колобок! Есть один выход. Я по всему городу раструбил, что готов руки на себя наложить. Завещание спешным порядком оформил. Револьвер купил надежный. Что мне из армейского кольта-то сделаешь.

И здоровенный револьвер передо мной на стол кладет.

— Я сегодня ночью из города выберусь и первым поездом уеду к дяде в Архангельскую губернию. У него там леса и охота такая! Денег соберу, пережду, пока скандал утихнет. А ты через два дня найдешь на берегу реки мою окровавленную одежду, фуражку с дырой, револьвер и покаянную записку. Вроде как я, стоя на берегу, застрелился и в глубокую воду упал. Понял?

— Все понял, ваше благородие.

Удовлетворенный медведь сел за стол, обмакнул перо в чернильницу и принялся писать свою прощальную записку. Пока он писал, я взял со стола револьвер, проверил барабан и даже взвел курок. Долго дожидаться я не стал и, едва только барин подписался, приложил дуло к его виску и надавил на спуск. Глухо бабахнуло. Следа выстрела под шерстью было и не увидать. Запахло разве порохом и жженым волосом. Медвежье тело этак эполетом сверкнуло, как бы мне на прощанье, и набок завалилось«.»

— Ты же и его убил! — завыла в голос лиса.

— Да, кто тебе, Колобку, это позволил!

— А понял я, что не Колобок вовсе.

— А кто, касатик?

— Понял я, что по земле хожу из края в край. Тьму разгоняю. Кого и огнем жгу. Я волка-разбойника на тот свет спровадил и медведя-кровопийцу следом. Ножик себе для этого дела завел специальный. Я тебе его, хозяйка, скоро покажу. Они-то простым зверьем прикидывались. Водочкой угощали, киселем да кашей пшенной. Песни петь просили. Добро мы, мол. Нужное мы звено в экологической цепочке. Без нас и жизнь будет не та. Складно говорили. Да толко я сердцем видел, что под их мохнатыми шкурами чернота да гноище. Что поганят они этот светлый мир. Что все зло от них.

— Это ты что же…? — вдруг застучав зубами, спросила лиса.

— Не Колобок я.

— А кто?

— Солнце ясное, что тьму разгоняет — вот кто я. Думал как-то: а что есть злое существо? Оно ведь как упырь в доме своем запрется. Со стороны смотришь на него — изба, как изба. И только мне Господь свою волю являет. «Иди, — говорит, — Евпатий (Евпатием он меня зовет так, как это» истинночувствующий«значит по-гречески, так и отец Зайций говорил) и осиновым колом черные ворота пронзи словно сердце кровососа. А ворота тебе сдадутся, тут уж твоя воля. А только зло на всей земле ты мне искорени!». Евпатий я Коловрат, значит. Вот и хожу от деревни к деревне, от дома к дому. Зло ищу. У меня ведь не только зайчьи, волчьи да медвежьи шкуры имеются, что бы перед Богом отчет держать, там еще много чьи в надежных местах закопаны. И для счета мне еще одной грешной шкурки не хватает… Посерев от ужаса, лиса опрокинула лавку и рванулась было вон из избы. Но Колобок крепко ухватил ее за хвост, опрокинул на пол и вмах ударил по лицу.

Последним, что она видела был, занесенный над нею, острый нож, остекленевшие глаза Колобка и его, кривящийся в судороге, рот.

«… Твоей шкурки», — услышала перед смертью лиса.