Звездной короной увенчаю тебя…

— Миллионы пламенных духов из недр земли к ногам твоим приведу, звездной короной увенчаю тебя, и не будет в мире прекраснее… утренней росой напою из ладоней, солнечными лучами одену, лунным светом уберу, чтобы сияла ты ярче звезд, ярче светил небесных… Чертоги из драгоценных камней построю, сад эдемский брачным ложем сделаю, чтобы не знала ты тревог и печалей… Ибо крепка, как смерть, любовь и длиться ей, пока Небо не погребет под собой землю, пока Преисподняя сама в себя не обрушится… Казалось, воздух сделался жарким от этих слов, слов, которым место не в уединенной монастырской келье, но в полутемной спальне, когда двое принадлежат только друг другу, а мир за стенами пусть ждет, сколько будет нужно. Сердце отчаянно колотилось, уже даже не пытаясь сопротивляться жару дьявольского соблазна. Из девичьей груди вырвался подавленный вздох, когда демон, подняв голову, потянулся поцеловать.

За миг до того, как губы их соприкоснулись, в глазах его мелькнуло мрачное торжество, отблеск подземного пламени. А может, ей показалось… Да имело ли это вообще значение… полное извращение канона и счастливый конец, но мне за него не стыдно… Она думала, смерть — это страшнее. Она боялась смерти, как боится всякое существо, еще только стоящее на пороге жизненного пути. Она была молода и полна сил, и даже заживо похоронив себя в монастыре, не хотела умирать. А до гибели оказалось так близко — всего один поцелуй. Прикосновение губ, сухих и горячих, и короткий вздох — последний.

Она видела землю под собой: зеленые равнины и каменистые плато, голубые глаза озер и белые пенные потоки горных рек. Она поднималась над всем этим миром, уносимая на руках ангелом-хранителем в сверкающую золотом высь, к солнцу… Необыкновенное тепло и умиротворение чувствовала Тамара в руках своего хранителя. Теперь ничто ее не побеспокоит. Ни зависть и подлость людского мира, ни слезы родных, ни злорадство врагов, ни черные глаза, каждую ночь являвшиеся ей во снах… Золотой свет был так близко, уже ласкал ее теплом, путался лучами в волосах, как из-под земли, из недр Преисподней, взвился адский дух, черный, как ночь, сверкающий, как молния. Лицо его искажали ненависть и ярость, темные глаза, чудилось, могли убить, если встретиться с ним взглядом. Губы кривились, словно пытаясь высказать все злые жестокие слова, что разрывали грудь. Ни капли теплоты не было в его чертах.

— Она моя.

— Сколько гордыни, сколько дерзости в голосе.

Тамара зажмурилась, прижалась лицом к груди ангела, шепча слова молитвы, единственной, которую вспомнила, охваченная ужасом.

— … и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого… — Здесь нет тебе дела, посланец Бездны, — строго отвечал ангел.

— Ее душа заслужила покой за земные мучения. Она была грешна, но она страдала, как мало кто на этой земле. И любила, как немногие умеют. И любовь эта открыла ей путь в Небеса.

Последние слова ангела пролились раскаленным свинцом на истерзанное сердце Тамары. И сразу же золотой свет перестал быть ласковым и приятным, и ей показалось нелепым, нечестным, неправильным все, что сейчас происходило.

Ее демон не должен был взвиваться из Бездны и стоять напротив хранителя, отстаивая свои права на грешную душу. Потому что она должна быть уже в Аду. С ним.

Небеса открываются для любви, но чего стоит такая любовь — до первой же возможности уйти к лучшей жизни. Глубоко вздохнув, Тамара подняла лицо, встретилась взглядом с черными, глубокими, как омут, глазами… Ярость и отчаяние плескались в них, но, кроме ярости, на самом дне этих глаз были другие чувства: боль, страх одиночества, тоска… Он всегда был один, ни с кем не деля ни боль, ни радость, вынужденный в собственном сердце переживать снова и снова горькую муку падения, лелеять мечты о победе, которых никому не мог открыть, ищущий любви, тянущийся к ласке, забывший гордость и рухнувший на колени перед женщиной, что так легкомысленно отвергла его, стоило небесному свету засиять перед ней… Она смотрела на него, и по щекам ее катились слезы, которые не было смысла скрывать или вытирать… Она жалела и его, и себя и плакала за обоих. Не представить ей и тысячной доли тех мучений, что достались ему, не понять и не узнать никогда, но сейчас казалось Тамаре, что все страдания людского рода проходят через нее, разрывая сердце невыразимой болью.

— Что же ты со мной делаешь… — шептала, мотая головой.

— Зачем не оставишь меня в покое?

Но это было последнее сопротивление перед тем, как сдаться, и все трое понимали это. Печаль омрачила лицо ангела, а демон напротив него, наоборот, улыбнулся торжествующе и протянул к несчастной душе руки.

Она скользнула в его объятия, легкая, как облако, вздрогнула, ощутив жар его груди, так непохожий на ласковое тепло ангела, но отстраниться не попыталась.

— Значит, ты предпочтешь небесному саду огненные озера Геенны? — Необыкновенная скорбь слышалась в голосе хранителя.

— Извини меня, — от всего сердца произнесла Тамара, оборачиваясь к нему.