Зюган

— О господи! — диспетчер аж вздрогнула.

— Что у тебя за рингтон? Или сдохнешь от испуга, или мёртвые восстанут.

— Винтаж! Ностальгия по ушедшей молодости, — фельдшер быстро пробежал глазами карту вызова.

— Тебе не понять. К семидесяти годам дед обезножел. Старая травма спины, прооперированная ещё при СССР, всё-таки дала о себе знать, усадив героя труда в инвалидное кресло. Дед не отчаялся, мужественно приняв недуг как ещё одну трудность жизни. Правда, курить и материться стал больше, да и сварливости в нём прибавилось. Но у кого её не прибавляется к старости?

А в остальном ритм жизни не изменился. Ровно в семь утра, под трель допотопного будильника, дед просыпался, начиная ещё из кровати надсадным кашлем и матерком поднимать домочадцев, коим было положено вовремя успеть кому на работу, кому в школу. С помощью близких он совершал утренний туалет, завтракал и, закурив беломорину, усаживался в инвалидное кресло, чтобы, оставшись в квартире один, смотреть надоедливый телевизор и курить.

Новости телевизора деда не радовали. Он отчаянно материл всех и вся, утверждаясь во мнении, что только Коммунистическая партия СССР была на верном пути, пока её не сбил с панталыку подлый наймит Горбачёв. Материл и соседей, жалующихся его сыну на вечный запах «Беломора» и мат, доносящийся через тонкие стены хрущёвки до их квартир. И самих своих родственников порой обкладывал трёхэтажным, когда что-то делалось не по его хотению.

— Бать! — сын в который раз увещевал отца.

— Ты б потише хоть возмущался. Мне соседи всю плешь уже проели. Ну, куришь. Ладно. Ну, давай хоть окно открою. Что ж всё в общий коридор тянет.

— Заморозить решил, сукин сын! — дед принципиально закуривал.

— Как я окно закрывать буду, если замёрзну? Форточка нормально тянет. Я тебе как специалист говорю: тяга нормальная. Никакого запаха в коридоре. А соседям просто завидно, потому и жалятся.

— Да чему ж им завидно? — сын оторопел.

— Завидно, — упрямо повторил дед.

— Я всю жизнь в героях. Всю жизнь на одном заводе! И почёт мне был и уважение. А эти? — он презрительно кивнул в сторону соседской квартиры.

— Малахольные. Ни поговорить, ни выпить. Им-то квартиру свою покупать пришлось у новой власти, будь она трижды растакая. А мне государство советское за труд мой эту квартиру подарило. Бесплатно! Вот и завидно им.

— Околесицу не неси, — сын в отчаянье махнул рукой.

— Бесплатно. Ногами ты своими за квартиру заплатил. Теперь вот мучаешься.

— И не околесица. Цыц у меня! — дед стукнул кулаком по ручке инвалидного кресла.

— И не мучаюсь. А и ходил бы? Куда мне теперь ходить? На танцы? На б… ? Во-о-т! Некуда. Все радости — поел, поспал, половинку четвертинки в праздничек. Поговорить вот только не с кем. Скучно. Вы на работе, соседи — малахольные. С телевизором, что ль, говорить? Так оттуда только идиоты на тебя смотрят. Тьфу, — дед сплюнул.

— Эх-х, вот раньше было: всем двором, все знакомы. Уважали друг друга…

— Понеслось… — сын вышел из комнаты.

— Поговорить ему, видите ли, не с кем. Скучно ему. Ладно. Устроим.

— Ну вот. Всё в порядке. Молодец. Теперь лежи. Сейчас тебе мама мультик включит.

Малыш, раздышавшись на небулайзере (прибор для ингаляций.

— Прим), перестал кашлять, а заодно и плакать.

— Что за город?

— Фельдшер снял перчатки.

— За пятнадцать лет на скорой столько бронхоспазмов не видел, сколько здесь за год. Что ж вы все сюда едете? Детей пожалели б.

— Дёшево. Мы через Интернет квартиру покупали. Так-то вообще в хрущёвке жили. Вшестером на две комнатки, — молодая женщина посмотрела в окно.

— Кто ж знал, что здесь полигон мусорный в двух шагах?

— Интернет. Живьём смотреть надо было. Хотя, чего уж теперь. Ладно. Через годик перерастёт ваш товарищ эту беду. А пока смотрите, чтоб не простужался лишний раз. Врача вам из поликлиники вызову.

Телефон в кармане фельдшера задребезжал, как видавший виды будильник.

— О! Семь утра. Опять звонок отключить забыл, — фельдшер выключил звук.

— И какого хрена все спят? — скрипучий стариковский голос донёсся из соседней комнаты.

— Я, мать такую-то, должен сам за вас на работу идти? А ну быстро (трах-тибидох-тах-тах) поднялись! — отборный мат ещё минуты три сотрясал воздух квартиры.

Видя непонимание в лице фельдшера, женщина рассмеялась и указала рукой на приоткрытую дверь, ведущую в соседнюю комнату.

В большущей клетке, стоящей на полу на четырёх витиеватых ножках, сидел попугай. Серый жако с любопытством таращился на фельдшера, казалось, обдумывая следующую фразу.

— Опять по бабам шляешься? Кхе — кха-кха… рудники, б… Вот и просрали страну! — попугай почесал лапой клюв и брезгливо отвернулся от вошедших, давая понять, что аудиенция окончена.